Тонфа Тайфун нт
Осколки разбитого зеркала
Мир Тайфуна схлопнулся до резкого визга тормозов и ослепляющего света фар, летящих навстречу. В тот вечер он просто хотел купить детям новые бутылочки, пока Тонфа был на важном совещании. Один неверный поворот, мокрый после грозы асфальт — и темнота, густая и липкая, поглотила всё: и страх, и боль, и едва зародившуюся внутри новую жизнь.
Когда он открыл глаза, первое, что он увидел, был белый потолок. Больничная стерильность давила на виски, а во рту пересохло. Рядом кто-то сидел. Тайфун медленно повернул голову и наткнулся на взгляд мужчины, чьё лицо казалось смутно знакомым, но в то же время совершенно чужим.
– Кто вы? – Его голос прозвучал как шелест сухой травы.
Мужчина, сидевший у кровати, заметно вздрогнул. Его идеальный костюм был помят, под глазами залегли глубокие тени. Он подался вперед, пытаясь взять Тайфуна за руку, но тот инстинктивно отпрянул.
– Тайфун… это я, Тонфа. Ты меня не узнаешь?
Тайфун нахмурился, чувствуя, как в голове пульсирует тупая боль. Тонфа. Имя отзывалось где-то глубоко внутри странным теплом, но картинка не складывалась.
– Я… я не помню. Где я? И почему у меня так болит всё тело?
Тонфа закрыл лицо руками, и его плечи мелко задрожали. Врачи потом долго объясняли: ретроградная амнезия вследствие сильного удара. Но самой страшной новостью была другая. Организм, истощенный аварией и стрессом, не смог сохранить беременность. Тайфун потерял ребенка, о существовании которого даже не успел осознать до конца, а теперь и вовсе забыл.
Прошел месяц. Тонфа забрал его в тот самый роскошный особняк. Для Тайфуна всё здесь было новым: и двое смеющихся малышей, которых называли его детьми, и этот властный, пугающе заботливый мужчина, который смотрел на него так, словно Тайфун был центром его вселенной.
– Ты привыкнешь, – мягко говорил Тонфа, наблюдая, как Тайфун неуверенно берет на руки маленькую дочку. – Мы всё вернем. Я всё тебе напомню.
Но Тайфун чувствовал себя запертым в золотой клетке. Он не помнил любви, не помнил той страсти, которая связала их. Он видел только холодного наследника империи, который распоряжался его жизнью. Это раздражало, пугало и… странным образом возбуждало.
Вечер пятницы окутал особняк тишиной. Дети были с нянями в другом крыле. Тайфун стоял перед зеркалом в своей гардеробной, рассматривая пакет, который нашел сегодня на кровати с запиской: «Для моего самого прекрасного Тайфуна».
Внутри лежало нечто, чего он никак не ожидал от «холодного» Тонфы. Бордово-черное кружевное белье. Тонкие тесемки, прозрачная сетка, вызывающий контраст с его бледной кожей.
– Он хочет, чтобы я это надел? – прошептал Тайфун, чувствуя, как щеки заливает румянец.
В нем боролись два чувства: возмущение от такой наглости и дикое, первобытное желание спровоцировать этого мужчину, который вел себя с ним как с хрустальной вазой с момента аварии. Тайфун хотел почувствовать хоть что-то, кроме пустоты в памяти.
Он надел белье. Зеркало отразило незнакомца — дерзкого, желанного, порочного. Сверху он набросил шелковый халат, едва прикрывающий бедра, и вышел в спальню.
Тонфа сидел в кресле с бокалом виски. Увидев Тайфуна, он замер. Стакан едва не выскользнул из его пальцев.
– Тайфун? Что это…
– Ты ведь этого хотел? – Тайфун подошел ближе, намеренно расслабляя пояс халата. Шелк соскользнул с плеч, обнажая бордовое кружево и тонкую талию. – Ты смотришь на меня так, будто хочешь съесть, но боишься прикоснуться. Где тот властный Тонфа, о котором мне рассказывал Тер?
Тонфа медленно поставил бокал на столик. Его взгляд потемнел, становясь почти черным. В нем вспыхнуло то самое пламя, которое Тайфун видел в своих обрывочных снах.
– Ты не представляешь, чего мне стоило держать дистанцию, пока ты восстанавливался, – голос Тонфы стал низким, рокочущим. – Ты играешь с огнем, Тайфун.
– Так сожги меня, – вызвался Тайфун, делая последний шаг и опускаясь на колени между ног Тонфы.
Тонфа не выдержал. Он резко подался вперед, хватая Тайфуна за затылок и впиваясь в его губы с такой силой, что в глазах у того посыпались искры. Это был не поцелуй — это была территория, которую заново захватывали.
– Ты мой, – рычал Тонфа, рывком поднимая его и бросая на кровать. – Память может подвести тебя, но твое тело… оно помнит меня.
Он навис сверху, его руки бесцеремонно сминали дорогое кружево. Тайфун выгнулся, чувствуя, как пульсирует кровь в жилах. Когда пальцы Тонфы коснулись нежной кожи под тесемками белья, Тайфун вскрикнул, и этот звук стал сигналом к началу безумия.
– Помнишь, как я сорвал с тебя рубашку? – Тонфа прикусил мочку его уха, вызывая волну дрожи. – Я могу делать это снова и снова, пока ты не выжжешь моё имя на своей подкорке.
– Тонфа… пожалуйста… – Тайфун сам тянулся к нему, умоляя о большем.
Бордовое кружево недолго оставалось на теле. Тонфа избавлялся от него с жадностью, словно сдирал обертку с самого ценного подарка в жизни. В эту ночь не было места нежности — только яростная потребность доказать, что они принадлежат друг другу, несмотря на аварии, потери и пустоту в голове.
Тайфун царапал его спину, кусал плечи, задыхаясь от интенсивности ощущений. Каждый толчок, каждое движение Тонфы отзывалось в нем вспышками узнавания. Да, именно так. Именно эта сила, эта собственническая страсть была тем, что он искал.
– Скажи, чей ты? – Тонфа заставил его смотреть прямо в глаза, удерживая его руки над головой.
– Твой… я твой… – стонал Тайфун, теряясь в экстазе.
Под утро, когда комната наполнилась серым предрассветным светом, они лежали, тяжело дыша. Тонфа не выпускал Тайфуна из объятий, словно боялся, что тот снова исчезнет или забудет его, как только наступит день.
– Я всё вспомню, – прошептал Тайфун, прижимаясь к его плечу. – Тело действительно не лжет.
Тонфа лишь крепче сжал его руку. Он не сказал Тайфуну главного в ту ночь. Он не сказал, что готов начинать с нуля столько раз, сколько потребуется.
Прошло три недели.
Жизнь в особняке начала входить в привычную колею. Память возвращалась к Тайфуну короткими вспышками: запах дождя, вкус кофе в студенческой столовой, первый смех детей. Но однажды утром всё изменилось.
Тайфун стоял в ванной, чувствуя странную тошноту, которая преследовала его последние несколько дней. Сначала он списывал это на последствия аварии или стресс, но предчувствие, холодное и одновременно дарящее надежду, заставило его купить тест.
Две полоски. Снова.
Он смотрел на них, и слезы сами собой покатились по щекам. Это казалось чудом. После той страшной аварии, после потери, после тьмы в памяти — жизнь снова нашла путь.
Дверь ванной тихо скрипнула. Тонфа вошел, застегивая запонки на манжетах. Увидев состояние Тайфуна, он мгновенно оказался рядом, его лицо исказилось от тревоги.
– Тайфун? Тебе плохо? Опять голова?
Тайфун молча протянул ему пластиковую палочку.
Тонфа замер. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают часы в спальне. Его руки, всегда такие уверенные и сильные, заметно дрогнули. Он перевел взгляд с теста на Тайфуна, и в его глазах отразилась такая смесь боли, восторга и клятвы, что у Тайфуна перехватило дыхание.
– В этот раз, – Тонфа опустился перед ним на колени, прижимаясь лбом к его животу, – в этот раз я не отпущу тебя ни на шаг. Я сам буду возить тебя за бутылочками, за продуктами, куда угодно. Ты слышишь?
Тайфун запустил пальцы в его идеально уложенные волосы, слегка взъерошивая их.
– Я слышу, Тонфа.
– Я люблю тебя, – прошептал Тонфа, и это было первое признание, которое Тайфун услышал и осознал после аварии.
– Я тоже, – ответил Тайфун. – Я не помню многого из нашего прошлого, но я точно знаю, что хочу помнить наше будущее.
Внизу послышался топот маленьких ножек — дети проснулись и требовали внимания. Тонфа поднялся, нежно поцеловал Тайфуна в лоб и взял его за руку.
– Идем. Нам нужно сказать близнецам, что скоро их станет больше.
Выходя из ванной, Тайфун бросил взгляд на кровать, где всё еще валялись обрывки бордового кружева. Он улыбнулся. Старая белая рубашка была разорвана в клочья год назад, бордовое белье стало символом их нового начала. Его память могла быть фрагментарной, но его сердце было абсолютно целым. И теперь оно билось в унисон с сердцем Тонфы и той крошечной искрой жизни, которая снова зажглась внутри него.