← Назад к обзору

Тень и Неполноценный

Анатомия хрупкого покоя

Солнечный свет пробивался сквозь жалюзи второго этажа временного убежища широкими, пыльными полосами. В воздухе стояла та особая, почти оглушающая тишина, которая наступает лишь после того, как смолкает артиллерия и город, выдохнув копоть, осознает, что все еще жив.

Рин сидела на краю низкого подоконника в дальнем углу коридора. Ее черная кепка лежала рядом, на вытертом деревянном парапете, открывая лицо утренним лучам. Кожа под глазами казалась сероватой от изнеможения, но темно-синие, глубокие зрачки оставались неподвижными. Левое плечо, плотно стянутое свежими медицинскими бинтами Йосано, пульсировало монотонной, тупой болью. Каждый удар сердца отзывался в ключице легким жжением шелковых нитей, но для Рин это ощущение было привычным якорем. Боль напоминала о границах собственного тела.

В полумраке лестничного пролета послышались размеренные, тяжелые шаги. Деревянные ступени даже не скрипнули — так мог ходить только один человек в этом здании.

Юкичи Фукудзава вышел в коридор. Его традиционное зеленое кимоно сидело безупречно, хотя под глазами директора залегли глубокие тени — следы только что отступившего биологического яда. Он держал руки в широких рукавах, ступая мягко, но твердо. От него пахло старым кедром, крепким зеленым чаем и тем абсолютным, нерушимым спокойствием, которое удерживало Детективное агентство на плаву в самые черные дни.

Рин медленно поднялась на ноги, выпрямляя спину, несмотря на вспыхнувшую в плече боль, и склонила голову в глубоком, выверенном поклоне.

– Директор. Рада видеть вас в добром здравии.

Фукудзава остановился в двух шагах от нее. Его суровый, проницательный взгляд скользнул по ее перебинтованному плечу, по разорванной ткани пальто, аккуратно сложенного на соседнем стуле, и остановился на ее лице. В серых глазах мечника не было упрека — лишь бесконечная, отцовская проницательность.

– Ты вернулась вовремя, Куроха, – произнес Фукудзава низким, чуть хрипловатым после болезни голосом. – Куникида доложил о твоих действиях на волнорезе и в Мотомати. Ты спасла не просто сотрудников. Ты спасла честь этой организации, не позволив пролиться крови без крайней нужды.

– Я лишь выполняла свои обязанности сотрудника Агентства, директор.

– Твоя командировка в Европу должна была продлиться еще полгода, – Фукудзава чуть прищурился, и в глубине его взгляда блеснула слабая искра понимания. – Министерство иностранных дел направляло запросы о твоем переводе в постоянный аналитический корпус в Вене. Они высоко оценили твою работу с таможенными аномалиями.

Рин не отвела взгляда.

– Вена слишком далеко от порта, директор. А мои способности бесполезны там, где нет тех, кого нужно закрывать от удара.

Фукудзава медленно кивнул. Он не стал развивать эту тему. Он знал каждого своего подчиненного до самого дна души. Знал, откуда четыре года назад Дадзай привел за собой молчаливую девушку с повадками профессионального ликвидатора, и знал, почему год назад она собрала один-единственный чемодан и уехала первым рейсом в Европу.

– Отдохни, – приказал Фукудзава. Это был не совет, а распоряжение начальника. – Город спасен от вируса, но раны, нанесенные Достоевским, будут гнить долго. Нам понадобятся все силы, когда начнется следующий этап. А тебе... тебе нужно восстановить кровь. И приведи в порядок Дадзая. Он снова завалил коридор обертками от дешевых сладостей и притворяется, что потерял ключи от архива.

– Слушаюсь, сэр.

Директор коротко коснулся ладонью ее здорового правого плеча — жест редкий для его сдержанной натуры — и прошел дальше по коридору, в сторону кабинета, где Куникида уже на повышенных тонах допрашивал чудом уцелевший факс.

Едва тяжелые шаги Фукудзавы стихли, как тень за спиной Рин шевельнулась.

– Какой трогательный семейный совет, – раздался из-за приоткрытой двери архива ленивый голос.

Дадзай высунул голову наружу, держа в зубах незажженную зубочистку. Его каштановые вихри торчали во все стороны еще более хаотично, чем обычно, а ворот рубашки был небрежно расстегнут, обнажая край бинта на ключице.

– Подслушивать разговоры директора — верный способ нарваться на сверхурочную работу по переписыванию устава, Осаму, – заметила Рин, беря с подоконника кепку.

– Устав Агентства — это прекрасный литературный памятник, – протянул Дадзай, выходя в коридор и потягиваясь с хрустом во всех суставах. – Особенно тот пункт, где говорится о праве сотрудников на полноценный двенадцатичасовой сон после спасения человечества. Пойдем отсюда, Рин-тян. Здесь пахнет праведным гневом Куникиды и чернилами. Если мы останемся еще на пять минут, нас заставят заполнять формы строгой отчетности по израсходованным пулям.

– Ты не истратил ни одной пули.

– Зато ты истратила тонну казенных бинтов! Пойдем-пойдем, пока Йосано не решила провести контрольный осмотр внутренних органов.

***

Общежитие Детективного агентства встретило их гулкой, сонной прохладой.

Старый трехэтажный дом в глубине жилого квартала казался необитаемым островом посреди шумной Йокогамы. Большинство жильцов еще не вернулись из эвакуационных пунктов или отсыпались в больничных палатах. На лестничной клетке пахло влажной штукатуркой, сухими хризантемами и старой бумагой.

Дадзай открыл дверь своей комнаты ключом, который, вопреки словам директора, преспокойно лежал в его правом кармане.

Рин переступила порог и замерла.

Она не была здесь ровно триста шестьдесят пять дней.

Комната почти не изменилась: тот же минималистичный футон в углу, низкий столик из темного дерева, заваленный книгами по суицидологии и полупустыми блокнотами, шкаф со сдвижными дверцами. Но что-то было не так. В комнате не было пыли. Воздух был свежим, словно окно закрыли всего пару часов назад, а на полке у входа стояли ее старые домашние тапочки — ровно на том самом месте, где она оставила их дождливым утром прошлого октября.

– Ты не сдавал мою комнату в общежитии? – тихо спросила Рин, не оборачиваясь.

Дадзай прошел мимо нее, сбросил ботинки у порога и с наслаждением рухнул спиной на татами, раскинув руки в стороны.

– Куникида предлагал отдать ее новому стажеру из финансового отдела, – пробормотал он, глядя в потолок. – Но я объяснил ему, что в твоей комнате обитает мстительный дух европейской бюрократии, который душит по ночам каждого, кто не умеет правильно склонять немецкие глаголы. Он почему-то поверил.

Рин медленно разулась, прошла в комнату и опустилась на колени рядом с ним.

– Ты платил за аренду из своего жалованья.

– Мое жалованье — величина эфемерная, Рин-тян. Его все равно всегда забирает бармен из «Люпина» в счет моих бесконечных долгов. Какая разница, на что именно мне не хватает денег?

Рин сняла кепку и положила ее на столик. Ее длинные черные волосы рассыпались по спине, скрывая плечи. Она посмотрела на Дадзая сверху вниз. В ярком дневном свете, пробивающемся сквозь тонкие занавески, он выглядел до пугающего худым. Темные круги под глазами казались почти фиолетовыми, кожа на висках была прозрачной, с тонкими синими прожилками вен.

Он притворялся беспечным, как делал это всегда. Но Рин знала: эти двое суток выжали из его гениального мозга все соки. Удерживать в голове сотни вероятностей, просчитывать ходы Достоевского, направлять полицию, мафию и Агентство так, чтобы город не рухнул в бездну — эта нагрузка сломала бы десятерых сильнейших стратегов.

– Тебе нужно поспать, Осаму.

– Не хочу, – капризно протянул он, приоткрывая один карий глаз. – Во сне скучно. Там нет Достоевского, нет взрывов, и, что самое ужасное, там нельзя выпить кофе.

– Во сне твой мозг перестанет сжигать сам себя.

– Какая забота. А как же твои швы? Йосано велела менять компресс каждые четыре часа, иначе начнется воспаление. Ты ужасно безответственная пациентка, Куроха-сан.

Рин не ответила. Она протянула руку и коснулась его лба тыльной стороной ладони. Кожа была горячей, сухой. Легкий жар от переутомления — его вечный спутник после масштабных кризисов.

Дадзай не отстранился. Напротив, он медленно повернул голову, прижимаясь щекой к ее прохладным пальцам. Его ресницы дрогнули и опустились.

– В Германии было холодно? – спросил он вдруг. Голос прозвучал приглушенно, почти сонно.

– В Германии шли дожди. Почти такие же, как здесь, но без запаха моря. Там пахло углем и старым пивом.

– Мерзость, – прошептал Дадзай. – Терпеть не могу пиво. От него только пучит живот, а умереть все равно не получается.

– Я знаю.

– Почему ты не писала мне?

Вопрос повис в тишине комнаты, тяжелый и прямой. Без шуток. Без подтекстов.

Рин опустила взгляд на свои колени. Ее пальцы скользнули с его виска на каштановые волосы, мягко перебирая спутанные пряди.

– Потому что если бы я написала хотя бы строчку, Осаму... я бы вернулась на следующий же день.

Дадзай открыл глаза. В них больше не было шутовской поволоки. Только та пугающая, кристальная глубина, заглядывать в которую неподготовленному человеку было смертельно опасно.

– И почему ты не вернулась?

– Потому что в тот день, когда мы похоронили Одасаку, ты сказал мне, что хочешь стать тем, кто спасает людей. На стороне света, – ее голос звучал ровно, но в нем звенела затаенная струна. – А я смотрела на свои руки и видела только тени. Я убивала для Мори четыре года, Дадзай. Без колебаний, без сомнений, просто потому, что ты отдавал приказы. Когда мы пришли в Агентство, я поняла, что ничего не изменилось: я просто сменила одного хозяина на другого. Я не спасала людей. Я защищала тебя.

– И что в этом плохого? – его пальцы резко взметнулись вверх и перехватили ее запястье. Хватка была неожиданно сильной, почти болезненной. – Что плохого в том, чтобы держать за руку того, с кем ты делишь одно дыхание на двоих?

– То, что я не знала, кто я без твоих приказов, – Рин наклонилась ближе к нему, так что ее черные волосы упали ему на грудь, отрезая их от остального мира темным шелковым пологом. – Я должна была узнать, могу ли я выбирать свет сама. Не потому, что ты там стоишь. А потому, что это мой выбор.

Дадзай молчал. Его грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью жилетки. Пальцы на ее запястье чуть ослабли, соскользнули на ладонь и переплелись с ее пальцами.

– И как? – выдохнул он. – Выбрала?

– Я здесь, – ответила Рин. – Рядом с тобой. В Агентстве. Это мой выбор, Осаму. Не твой. Мой собственный.

Уголок его губ дрогнул. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой преграды, Дадзай потянул ее за руку вниз.

Рин осторожно, стараясь не тревожить раненое плечо, опустилась на татами рядом с ним, положив голову ему на плечо. Здоровой рукой она обняла его поперек груди, чувствуя под ребрами быстрый, неровный стук его сердца. От него пахло пылью портовых складов, бинтами и тем неуловимым, горьковатым ароматом сухих трав, который всегда оставался на его одежде.

– Ты невыносима, Рин-тян, – прошептал Дадзай, утыкаясь носом в ее макушку. Его свободная рука легла ей на спину, осторожно поглаживая сквозь тонкую ткань рубашки. – Совершенно, абсолютно невыносима. Я должен был оставить тебя в Берлине.

– Ты бы не оставил.

– Не оставил бы, – признал он со вздохом. – Я бы послал за тобой Ацуши через месяц. Или сам приехал бы в этот дурацкий Гамбург и утопился бы в Эльбе у тебя на глазах, чтобы тебе пришлось прыгать за мной в ледяную воду.

– Эльба слишком мелкая в черте города. Ты бы просто застрял в иле и выглядел смешно.

– Какая бессердечная женщина...

Его дыхание начало выравниваться. Мышцы, натянутые последние двое суток, как стальные тросы, постепенно расслаблялись. Дадзай засыпал — тяжело, глубоко, проваливаясь в то самое беспамятство, которого он так жаждал и которого так боялся.

Рин не спала.

Она лежала неподвижно, слушая, как шумит листва за окном и как где-то вдалеке сигналят портовые буксиры. Ее «Танец в кругу теней» шевельнулся под кожей — не для боя, а по привычке. Черная тень от шкафа плавно удлинилась, накрыв комнату мягким, прохладным полумраком, отсекая слишком яркие солнечные лучи, чтобы они не слепили спящего Дадзая.

Ее рука нащупала в кармане брюк холодный металлический прямоугольник. Флеш-карта Достоевского.

Дадзай забрал оригинал, но перед тем как передать накопитель, Рин сделала то, чему ее учил сам Осаму в темных коридорах мафии: она сняла зеркальный слепок метаданных с помощью портативного правительственного сканера еще на катере.

Она знала, что Федор лгал о координатах Книги. Но в коде файла было кое-что еще.

Рин прикрыла глаза, вспоминая двоичные цепочки, пробегавшие по экрану сканера. Там был скрытый протокол связи. Запрос на авторизацию в закрытой военной сети специального назначения. Сети, к которой не имели доступа ни полиция, ни Министерство юстиции, ни даже Отдел по делам эсперов.

«Охотничьи псы».

Элитный карательный отряд военной полиции. Чудовища в форме с золотыми аксельбантами, чьи тела были модифицированы лучшими хирургами страны. Если Достоевский навел их на след Агентства, следующая битва не будет похожа на разборки с наемниками в доках. Это будет охота на уничтожение.

Рин крепче прижалась к плечу спящего Дадзая.

Она знала: когда придет время, ей снова придется выпустить свой «Танец» на полную мощь. Снова превратиться в клинок, разрывающий плоть врагов в кромешной тьме. Но сейчас, в этой тихой комнате с запахом старого татами и мирного утра, она позволила себе быть просто человеком.

Женщиной, которая вернулась домой.

***

Сумерки опустились на Йокогаму мягким, сиреневым покрывалом.

Когда Дадзай открыл глаза, в комнате было почти темно. Только узкая полоска уличного фонаря прорезала щель между занавесками, ложась светящейся тропинкой на пол.

Рин сидела за низким столиком, поджав под себя ноги. Она уже сменила рубашку на просторный черный свитер с высоким воротом, скрывавшим повязку на шее, а ее длинные волосы были перехвачены на затылке простой шелковой лентой. Перед ней стоял раскрытый армейский ноутбук, экран которого отбрасывал на ее сосредоточенное лицо холодный голубоватый отблеск.

– Ты не умеешь отдыхать, – хрипло произнес Дадзай, не поднимаясь с футона.

Рин даже не вздрогнула. Она знала, что он проснулся, еще пять минут назад по изменению ритма его дыхания.

– Я спала два часа, Осаму. Для меня этого достаточно.

– Ложь. Твоему телу нужно минимум восемь часов, чтобы начать регенерацию мышечной ткани. Йосано оторвет тебе вторую руку, если узнает, что ты сидишь за терминалом.

– Йосано сейчас занята директором и Куникидой, – Рин нажала клавишу ввода, и на экране побежали зеленые строки дешифровки. – Подойди сюда. Тебе стоит на это взглянуть.

Дадзай со вздохом поднялся, потирая затекшую шею. Его движения были плавными, почти бесшумными, как у большой сытой кошки. Он подошел к столику сзади, положил подбородок на макушку Рин, совершенно не заботясь о том, удобно ли ей сидеть, и уставился в мерцающий монитор.

Его руки легли ей на плечи, длинные пальцы бережно обогнули повязку слева, а правая ладонь легла на ключицу, согревая кожу сквозь шерсть свитера.

– И что тут у нас? – протянул он, пробегая глазами по строкам кода. – Ого. Протокол «Цербер». Ты вскрыла военный шлюз?

– Не вскрыла. Он сам прислал пинг-запрос на частоту, которую Федор оставил на флешке.

Дадзай замер. Его подбородок чуть сдвинулся, карие глаза сузились, мгновенно впитывая информацию. Вся сонливость слетела с него в долю секунды.

– Логирование пакетов из штаба Восточного военного округа, – тихо, почти шепотом произнес он. – Пять минут назад был подписан ордер на специальную операцию в префектуре Канагава. Статус: чрезвычайное положение уровня «Черный щит».

– Это значит?.. – Рин повернула к нему голову.

– Это значит, что Федор продал нас правительству как террористическую ячейку, ответственную за заражение двух лидеров города, – Дадзай криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. – Гениально. Просто и безупречно. Он знает, что после инцидента с вирусом общественность в панике. Военные требуют крови. А кто лучше всего подходит на роль козла отпущения? Вооруженное детективное агентство, чья репутация всегда балансировала на грани закона.

– Нас признают вне закона?

– Хуже, Рин-тян. Нас признают врагами государства. А когда государство объявляет тебя врагом, оно не посылает полицию с наручниками. Оно спускает с поводка своих цепных псов.

В комнате повисла тяжелая тишина. Слышно было только тихое гудение кулера в ноутбуке.

Рин медленно опустила ладонь на его руку, лежавшую у нее на плече. Ее пальцы сжали его бинты.

– Что мы будем делать?

Дадзай выпрямился. Он отошел к окну, отдернул занавеску и посмотрел вниз, на темную улицу.

Фонари освещали пустой асфальт. Где-то в конце квартала залаяла собака — коротко, тревожно, и тут же смолкла, словно испугавшись собственного голоса. Воздух за стеклом казался плотным, наэлектризованным перед грозой.

– Сначала мы поужинаем, – совершенно серьезно заявил Дадзай, поворачиваясь к ней.

Рин моргнула, сбитая с толку этой резкой сменой тональности.

– Что?

– Мы поужинаем, – повторил он, и на его губах снова заиграла знакомая насмешливая улыбка. – Внизу, в двух кварталах отсюда, есть крошечная лапшичная, которую держит один глухой старик из Осаки. Там подают отвратительный, чересчур острый рамэн с маринованными побегами бамбука. Ты его ненавидишь.

– Терпеть не могу, – подтвердила Рин, глядя на него снизу вверх. – От него изжога до следующего утра.

– Вот именно! – просиял Дадзай. – Мы пойдем туда, съедим по двойной порции, сожжем себе желудки, а потом я украду у тебя твою дурацкую черную кепку и заставлю бегать за мной по всей набережной.

Рин смотрела на него несколько секунд, не двигаясь. В ее темно-синих глазах отражался свет экрана, но за этой внешней холодностью Дадзай безошибочно прочитал то, что никому другому видеть не позволялось: глубокую, нерушимую нежность, смешанную с абсолютной готовностью идти за ним в любое пекло.

Она медленно закрыла крышку ноутбука. Экран погас, погружая комнату в полумрак.

– Ты сумасшедший, Дадзай.

– Я знаю, моя дорогая, – он подошел к столику, подхватил ее кепку двумя пальцами и ловким движением водрузил ее себе на голову. Кепка была ему мала, сидела нелепо, набекрень, закрывая одно ухо, что придавало его высокому росту совершенно хулиганский вид. – Но согласись: нормальные люди в этом городе долго не живут. Их съедают либо мафиози, либо вирусы, либо собственная скука.

Рин поднялась на ноги, подошла к нему вплотную и решительным движением сдернула кепку с его головы, надевая ее обратно себе на лоб. Привычный козырек отсек верхний свет, возвращая миру правильные тени.

– Пошли за твоим ужасным рамэном, Осаму.

– Ура! – Дадзай картинно всплеснул руками. – Дама угощает?

– В прошлый раз платила я. В Берлине.

– Но Берлин не считается, это было в другой жизни!

Они вышли из комнаты, оставив позади мерцающий тревожными сводками ноутбук, запах бинтов и пыльные тени старого общежития.

Впереди была ночь. Впереди были «Охотничьи псы», разрушенные идеалы, предательства и величайшая битва за право существовать в этом безумном мире. Но пока их шаги гулко отдавались на деревянной лестнице, пока его рука небрежно касалась ее локтя, а ее тень послушно следовала за его силуэтом — этот город не мог отнять у них главное.

Они были вместе.

И тьма, повиновавшаяся танцу ее пальцев, больше не была одинокой.