Тень и Неполноценный
Возвращение на нулевую широту
– Надень кепку ровно, – в его голосе, пробивающемся сквозь тысячи миль спутниковых помех, звенела невыносимая, щемящая нежность, скрытая под привычной легкостью тона. – А то похожа на воробья, которого вытащили из лужи. Козырек набекрень, в глазах — желание перестрелять половину генерального штаба, а в плече железок больше, чем в старом тостере. Не порть фасон Вооруженного детективного агентства, Рин. На нас теперь вся страна смотрит.
Рин с трудом перевела дыхание, чувствуя, как соленый ветер высушивает на ее щеках влажные дорожки.
– Заткнись, Осаму.
– Уже затыкаюсь, – тихо, с улыбкой, которую она видела так же отчетливо, словно он стоял перед ней на мокром бетоне, ответил Дадзай. – Дыши. Я скоро буду.
В трубке раздался щелчок разъединения.
Короткие, ровные гудки отбоя упали в тишину аэродрома, словно капли из разбитого флакона.
Рин медленно опустила здоровую правую руку. Пальцы разжались, тяжелый спутниковый аппарат соскользнул на ее колени. Мир вокруг не стал теплее от звука его голоса, но воздух... воздух перестал казаться раскаленным свинцом. Она подняла дрожащую руку к голове, нащупала жесткий край просоленного козырька и потянула его вниз, выравнивая по линии бровей. Привычная тьма упала на лицо, отсекая слепящие блики низкого солнца, играющего на лужах авиационного керосина.
Шаги за спиной были тяжелыми, уверенными и нарочито громкими.
Чуя вернулся, засунув руки в карманы брюк. Его пальто все еще висело на плечах Рин, пропитанное насквозь ее кровью, но Накахару, казалось, совершенно не заботил холод. Он остановился в двух шагах, сплюнул под ноги окурок и бросил косой, придирчивый взгляд на ее лицо.
– Наговорилась со своим покойником?
– Он летит в Токио, – ответила Рин. Голос сел окончательно, превратившись в глухой, царапающий связки шепот.
– Знаю. Этот придурок умудрился поднять на уши три европейских министерства еще до того, как его вывели из камеры, – Чуя поморщился, словно от зубной боли. – Сакагучи уже здесь. Притащил правительственный реанимобиль и целую папку с дипломатическими предписаниями. Если коротко: ты числишься ключевым свидетелем по делу международного трибунала, переданным под личную опеку Вооруженного детективного агентства по запросу министерства юстиции.
Рин едва заметно приподняла бровь под козырьком.
– А Мори-сан?
– Босс взбешен, – Чуя хмыкнул, и в его серо-голубых глазах блеснула недобрая искра веселья. – Но сделать ничего не может. Дадзай подсунул Анго какую-то старую секретную конвенцию времен европейского перемирия. Формально твой контракт с Мафией заморожен до окончания судебного процесса над Фукучи. А процесс этот, зная наших чиновников, продлится лет десять. Так что радуйся, Рин. Ты снова вне юрисдикции синдиката.
– Он... все просчитал.
– Разумеется, – Накахара нагнулся, поднял брошенный ею спутниковый терминал и сунул его в карман жилета. – Он всегда все просчитывает. В этом его главное уродство.
Исполнитель Мафии протянул руку, ухватил Рин за здоровое правое плечо и без лишних церемоний вздернул ее на ноги.
Земля под ее сапогами качнулась. В левой стороне груди словно провернули тупой ржавый штык: разорванные мышцы взвыли от ярости, остатки титановых скоб заскрежетали по кости. Рин пошатнулась, в глазах полыхнула темнота, но Чуя удержал ее мертовой хваткой, не позволив осесть обратно на мокрый бетон.
– Идти сможешь, боец? Или тебя до скорой на ручках нести, чтобы окончательно опозорить знамя синдиката?
– Сама, – выдавила она сквозь стиснутые до хруста зубы.
– Вот и умница.
Они шли медленно. Каждый шаг отдавался глухим ударом в затылок.
Мимо проезжали армейские грузовики, сновали офицеры в защитных костюмах, эксперты аккуратно упаковывали контейнер с «Одним Орденом» в мобильный экранированный саркофаг. Военная полиция, еще час назад державшая город за горло, теперь напоминала растревоженный улей: без Фукучи, без его приказов и уверенности их монолитный строй рассыпался на растерянных людей в испачканной гарью форме.
У белого реанимобиля с правительственными номерами стоял Анго Сакагучи.
Советник снял очки, методично протирая стекла шелковым платком, но руки чиновника заметно подрагивали. За его спиной двое медиков в стерильных костюмах разворачивали носилки.
– Куроха-сан, – Анго надел очки обратно, его взгляд за толстыми линзами был полон тяжелого, виноватого сочувствия. – Мы немедленно везем вас в изолированный медицинский сектор при управлении. Доктор Йосано уже там. Директор Фукудзава дал личное распоряжение использовать любые ресурсы.
– Йосано-сан свободна? – спросила Рин, останавливаясь у распахнутых дверей машины.
– Да. Ее освободили из военной тюрьмы сорок минут назад. Она зла, вооружена своим медицинским саквояжем и требует доставить вас живой, иначе, цитирую: «Лично вытащит ее с того света, чтобы потом четвертовать за безответственность».
Рин слабо дернула уголком рта.
– Звучит обнадеживающе.
– Полезай внутрь, железная леди, – Чуя нетерпеливо подтолкнул ее к порогу реанимобиля. – И сними мое пальто. Оно стоит дороже, чем половина твоего гардероба, а ты залила его кровью так, словно в нем свинью резали.
– Оставь себе на память о нашей дружбе, Накахара, – парировала Рин, но пальто все же позволила снять санитарам, оставшись в разорванной черной водолазке и поддерживающем корсете.
Чуя поймал мокрое, тяжелое сукно, перекинул его через плечо и на мгновение задержал взгляд на ее лице. В его глазах больше не было спеси или показной злости — лишь та скупая, мужская тревога, которую мафиози не имели права показывать открыто.
– Не сдохни до его прилета, Рин. Если Дадзай притащится из Европы и застанет в морге твой труп, он от тоски сожжет половину префектуры. А мне потом за ним убирать.
– Я постараюсь не доставлять тебе таких хлопот, Чуя.
– Смотри у меня, – Накахара развернулся на каблуках и, придерживая шляпу от порывов ветра, зашагал прочь, к ожидающему его черному лимузину синдиката.
Двери реанимобиля с глухим чмоканьем герметизатора захлопнулись.
В салоне пахло чистым кислородом, спиртом и пластиком. Санитар мгновенно наложил жгут на ее правую руку, щелкнул катетер, в вену хлынула ледяная волна физраствора вперемешку с мощными анальгетиками.
Рин откинулась на мягкие носилки.
Наручные часы на панели приборов отсчитали секунду. До прибытия рейса из Парижа оставалось одиннадцать часов и тридцать восемь минут.
***
Боль уходила медленно, словно нехотя сдавая позиции химическим блокаторам.
Ее не усыпили: повреждения легких и тяжелая баротравма после погружения в залив исключали глубокий наркоз до тех пор, пока доктор Йосано не проведет декомпрессию. Рин полулежала на высокой каталке в подземном бункере специального назначения, переоборудованном под полевой лазарет Агентства.
Стены здесь были выкрашены в нейтральный бежевый цвет, под потолком ровно гудели бактерицидные лампы.
Дверь операционного бокса распахнулась с коротким стуком.
Вошла Акико Йосано.
На ней был белоснежный хирургический фартук, перчатки из тонкого латекса и привычный золотой галстук-бабочка в волосах. Лицо женщины было строгим, на щеке белела свежая ссадина — память о камере предварительного заключения военной полиции, но в руках она держала не свое устрашающее лезвие, а длинный хромированный лоток с хирургическими зажимами и стерильными салфетками.
– Ну здравствуй, блудная тень, – Йосано подошла к столу, ее цепкий, профессиональный взгляд за две секунды оценил глубину повреждений: от посиневших ногтей до асимметрии плечевого пояса. – Знаешь, Куроха, я повидала немало идиотов в нашей конторе. Куникида, прыгающий на гранаты с блокнотом в зубах. Ацуши, подставляющий ребра под бронебойные снаряды. Но ты... Пробить телом Небесное казино, рухнуть на дно океана, разорвать грудные мышцы, а потом явиться на дуэль с командиром «Охотничьих псов»? Ты вообще в курсе, что человеческое тело состоит из мяса и костей, а не из титанового проката?
– Рада видеть вас живой, доктор, – тихо отозвалась Рин.
– Не подлизывайся, – Йосано щелкнула ножницами, разрезая остатки пропитанного кровью бандажа на ее левом плече.
Ткань отошла вместе с запекшейся коркой. Врач поморщилась, разглядывая рану. Зрелище было не для слабонервных: дельтовидная мышца была фактически расслоена вдоль волокон, хирургические скобы, поставленные полевым врачом Мафии, вывернуло из кости, обнажив край ключицы. Вокруг зияла багровая воспаленная кайма — морская вода сделала свое дело, начался травматический некроз.
– Своей способностью я тебя сейчас лечить не буду, – сухо произнесла Йосано, беря пинцет и марлевый тампон, смоченный антисептиком. – «Не отдавай, любимый, жизнь свою» требует, чтобы пациент балансировал на грани клинической смерти. А ты, черт бы тебя побрал, умирать явно не собираешься. Твое сердце стучит так упрямо, будто ты собралась прожить еще сто лет назло всему Интерполу.
– Это... плохой прогноз?
– Это значит, что я буду чистить и шить тебя вручную, – Йосано посмотрела ей прямо в глаза своими холодными, прекрасными фиалковыми зрачками. – Под местной проводниковой блокадой. Ты будешь чувствовать натяжение нитей, хруст хрящей и то, как я вычищаю осколки титана из твоей надкостницы. Будет больно, Рин. Очень больно.
– Начинайте, – Рин даже не моргнула.
Она лишь протянула правую руку к столику рядом с каталкой, нащупала свою черную кепку, сняла ее и положила рядом с подушкой. Туда же легла черная коробочка с эбеновым ферзем.
– Держись за поручень, – скомандовала Йосано, поднимая хирургическую иглу с прочной капроновой нитью.
Следующие сорок минут превратились в затяжной, беззвучный поединок с биологией.
Йосано работала быстро, с той виртуозной жестокостью, которая спасает жизни там, где бессильна жалость. Щипцы выдирали деформированные скобы, скальпель срезал омертвевшие лоскуты фасций, спирт жег обнаженные нервные окончания до белых вспышек в глазах.
Рин не издала ни единого звука.
Она лишь сжимала хромированный поручень каталки здоровой рукой с такой силой, что костяшки пальцев побелели до синевы, а металлическая трубка начала медленно, едва заметно деформироваться под ее пальцами. Капли холодного пота текли по вискам, стекая на подушку, длинные мокрые волосы разметались по простыне, но ее дыхание оставалось ровным: вдох через нос, выдох через плотно сжатые зубы.
Йосано, затягивая последний узловой шов на глубоком мышечном слое, невольно покачала головой:
– Ты совершенно ненормальная. Вы с Дадзаем стоите друг друга. Два эмоциональных инвалида, которые считают способность терпеть физическую боль высшей формой диалога с миром.
– Это просто... физиология, доктор, – прохрипела Рин, чувствуя, как огонь в плече сменяется тяжелой, тупой пульсацией зашитой раны.
– Это не физиология. Это мафиозная выучка, – отрезала Акико, накладывая стерильную повязку из гидрогеля и туго бинтуя плечевой сустав эластичным полотном. – Готово. Я зафиксировала плечо косыночной повязкой к ребрам. Двигать рукой запрещаю. Даже пальцами шевелить без крайней нужды нельзя. Если эти швы разойдутся, я лично привяжу тебя к койке на месяц.
Врач сняла перчатки, бросила их в лоток для отходов и подошла к раковине.
– Куникида и Ацуши в соседнем блоке, – сказала она, не оборачиваясь, пока струя воды смывала с ее рук следы крови. – Куникида пытается восстановить архивы Агентства через правительственные копии, Ацуши спит прямо на стуле. Сигму забрал Анго под программу защиты свидетелей. Директор Фукудзава... директор в стабильном состоянии. Он просил передать тебе свою благодарность. Официальное заседание совета состоится через два дня, когда вернутся все.
– Спасибо, – тихо сказала Рин.
– Спи, – Йосано повернулась к ней, вытирая руки одноразовым полотенцем. На ее лице промелькнула мягкая, усталая улыбка. – Тебе ввели тройную дозу антибиотика и седативное. Проспишь часов восемь. Как раз к прилету твоего... куратора.
Дверь за врачом закрылась, щелкнул выключатель, погружая палату в мягкий, полупрозрачный зеленоватый сумрак аварийного освещения.
Рин осталась одна.
Сон не шел, несмотря на химию в крови. Организм, привыкший за последний год в Европе спать чутко, как натянутая тетива, отказывался отключаться в тишине.
Она лежала на спине, глядя в серый потолок бункера.
Здесь, на глубине десяти метров под землей, не было слышно ни шума прибоя, ни криков чаек, ни сирен. Была лишь абсолютная, тяжелая тишина спасенного города.
Рин повернула голову направо.
На прикроватной тумбочке, освещенная слабым зеленым диодом монитора, лежала ее черная кепка. Простая, армейского кроя, купленная на блошином рынке в Марселе четыре года назад, когда они с Дадзаем только бежали из Йокогамы, бросив за спиной трупы, власть и влияние Портовой мафии. Она носила ее не для красоты. Козырек кепки служил ей границей: пока он был опущен, мир не мог заглянуть ей в глаза, не мог прочесть страх, усталость или сомнения. Кепка была ее персональной тенью, которую она носила с собой даже под полуденным солнцем.
А рядом с кепкой лежал эбеновый ферзь.
Она протянула пальцы правой руки, коснулась гладкого, исцарапанного дерева.
*«Ad astra per aspera».*
Сколько раз за этот бесконечный год она пыталась убедить себя, что ее отъезд во Францию был побегом к свободе? Десятки? Сотни? Она говорила себе, что устала быть тенью человека, который сам соткан из пустоты. Что ей нужно собственное имя, собственная жизнь, не зависящая от его партий, его манипуляций, его бесконечной, изматывающей тоски по смерти.
Она уехала. Снимала крошечную мансарду в Лионе, работала по фальшивым документам, пила дешевый кофе по утрам и смотрела на чужие дожди.
И каждую секунду этого года она знала, что лжет сама себе.
Потому что свобода без него оказалась не просто пустой — она была безжизненной. Словно мир убавил контрастность, превратившись в блеклую кинохронику. Дадзай был чудовищем. Он был манипулятором, способным пожертвовать сотнями жизней ради одного верного хода. Но он был единственным существом на этой проклятой планете, рядом с которым ее собственная тьма переставала быть проклятием, становясь просто тихим, безопасным убежищем.
«Я вернулась не ради города, – подумала Рин, закрывая глаза, чувствуя, как веки наливаются свинцовой тяжестью седативных препаратов. – И не ради директора. Я вернулась, потому что без тебя этот мир слишком холодный, Осаму».
Темнота наконец приняла ее в свои объятия, смывая воспоминания о соленой воде и пороховом дыме.
***
Она проснулась от звука шагов.
Это был не звук шагов медсестры или осторожная поступь Ацуши, который всегда боялся потревожить покой старших.
Это была странная, чуть неровная, летящая походка человека, который ступал по полимерному полу коридора так, словно играл в классики на краю пропасти. Шаг... пауза... чуть более тяжелый нажим на пятку... шорох длинных пол тяжелого плаща.
Рин распахнула глаза.
В палате было темно: аварийный свет погасили, сквозь узкую щель вентиляционной шахты пробивался холодный полуночный воздух. Часы на стене показывали 00:42.
Одиннадцать часов и сорок минут истекли.
Дверная ручка бесшумно опустилась вниз. Дверь приоткрылась, впустив в комнату полосу теплого желтого света из коридора, и на пороге возник силуэт.
Высокий. Чуть ссутулившийся в плечах от долгого перелета.
В своем неизменном бежевом тренче, накинутом поверх черного жилета и мятой белой рубашки. Бинты на его шее были свежими, белыми, резко контрастирующими со смуглой кожей, а каштановые волосы — взъерошенными, влажными от ночного тумана Йокогамы.
Осаму Дадзай стоял в дверном проеме, держа одну руку в кармане плаща, а пальцами другой придерживая край двери.
Его лицо казалось тоньше обычного: скулы заострились после тюремного пайка Мерсо и нейротоксина Достоевского, под глазами залегли глубокие, лиловые тени. Но глаза...
Карие, цвета крепкого чая и болотного торфа, они смотрели на нее сквозь полумрак палаты с такой немой, ошеломляющей жадностью, словно он не верил, что перед ним лежит живой человек из плоти и крови, а не очередной фантом, рожденный его больным воображением.
– Не спишь, – негромко произнес он.
Его голос был слегка простужен, с легкой хрипотцой после долгого молчания в самолете, но без единой ноты фальшивого паясничания.
– Жду, – так же тихо ответила Рин.
Дадзай шагнул в палату, прикрыл за собой дверь, отсекая свет коридора, и щелкнул замком.
В темноте его шаги стали совершенно бесшумными. Он подошел к ее каталке, остановился в полушаге, глядя сверху вниз на ее забинтованное плечо, на тугую повязку, на бледное лицо, обрамленное черными волосами.
Он не стал шутить про больничные простыни. Не стал сыпать цитатами или жаловаться на французскую кухню.
Он просто медленно, бережно опустился на колени прямо на холодный пол рядом с ее кроватью, чтобы их лица оказались на одном уровне.
Его правая рука — пальцы в чистых белых бинтах — поднялась в воздух, замерла на долю секунды в нерешительности, а затем легла на ее щеку.
Кожа Дадзая была прохладной, пахнущей самолетным кондиционером, дождем и крепким табаком. Но под этой прохладой бился живой, бешеный пульс.
Способность «Неполноценный человек» не реагировала: Рин не призывала тень, ее дар спал глубоко внутри. Это было просто прикосновение двух людей, переживших собственный персональный конец света.
– Ты ужасно выглядишь, Рин-тян, – прошептал Дадзай, и уголок его рта дрогнул в кривой, надломленной улыбке.
– Ты выглядишь не лучше, Осаму. Тебя будто через центрифугу пропустили.
– Хуже. Меня кормили французской овсянкой без соли и заставляли слушать проповеди Достоевского целых трое суток. Если бы ты знала, какая это невыносимая скука — умирать под чтение латинских псалмов.
– Но ты не умер.
– Разумеется, нет, – его большой палец медленно, почти невесомо провел по ее скуле, стирая невидимую пылинку, скользнул к подбородку, коснулся нижней губы. – Как бы я посмел? Ты ведь держала ферзя. А бросить партию, когда мой ферзь прорывает фланг на другом конце планеты... это было бы верхом дурного тона.
Рин смотрела в его глаза.
В них не было маски. Той самой непроницаемой маски шута, циника и гения, которую он носил для Агентства, для Чуи, для всего мира. Сейчас перед ней был тот самый шестнадцатилетний мальчишка из трущоб Сурибачи, которого она когда-то нашла сидящим на груде битого стекла с простреленным коленом и мертвым взглядом. Тот, кого она вытаскивала из петли, перевязывала ему вскрытые вены в темных ванных комнатах конспиративных квартир и молча поила горьким чаем, пока за окнами шел кислотный дождь портового города.
– Зачем ты отправил меня на Небесное казино, Осаму? – спросила она, не отводя взгляда от его лица. – Ты ведь знал, что Сигма — ловушка. Знал, что Фукучи нанесет удар.
Дадзай опустил глаза. Его пальцы соскользнули с ее лица на простыню, нащупали ее здоровую правую ладонь и крепко, до хруста костяшек сжали ее своими длинными пальцами.
– Потому что никому другому я не мог этого доверить, – глухо произнес он. – Ни Чуе. Ни Ацуши. Даже Куникиде. Они... они слишком правильные, Рин. Или слишком прямолинейные. Против Достоевского нельзя играть по правилам света. Против него нужно было выставить кого-то, кто знает анатомию тьмы лучше, чем он сам. Кого-то, кто сможет упасть в бездну и не сломаться.
– Я чуть не сломалась, – честно сказала она. – На дне залива... давление было таким, что ребра трещали. Я думала, что это финал.
Рука Дадзая на ее пальцах сжалась так сильно, что стало больно.
Его плечи напряглись, голова опустилась, лоб уперся в край ее матраса, прямо возле ее бедра. Он дышал тяжело, рвано, и в этом движении было столько сдерживаемого, первобытного страха, которого он никогда в жизни не показал бы ни одной живой душе.
– Я знаю, – выдохнул он в ткань простыни. – Мой пульс в Мерсо... Я почувствовал, когда оборвался сигнал. На тридцать секунд мне показалось, что я ошибся в расчетах. Впервые за всю мою жизнь, Рин. Я подумал, что переоценил твою прочность. Что сам, своими руками швырнул тебя в мясорубку ради спасения этих идиотов из Агентства.
Он поднял голову. В его карих глазах блестели настоящие, злые, горькие слезинки — не слезы раскаяния, а слезы бессильной ярости человека, который едва не потерял единственный смысл своего существования.
– Если бы ты погибла там... Я бы не стал пить антидот. Клянусь тебе памятью Оды. Я бы просто закрыл глаза и позволил русскому яду сжечь мои нервы. Потому что этот мир... без твоей тени... он слишком отвратителен, чтобы в нем просыпаться.
Рин замерла.
Слова повисли в воздухе тихой палаты, тяжелые, как свинец.
Она медленно, превозмогая тянущую боль в зашитых мышцах, приподняла правую руку, освобождая ее из его хватки, и опустила ладонь на его взъерошенные, влажные каштановые волосы.
Ее пальцы зарылись в мягкие пряди, мягко массируя кожу головы у затылка — так, как она делала это сотни раз в их прошлой, мафиозной жизни, когда приступы мигрени скручивали его до тошноты.
– Дурак, – тихо, без тени упрека произнесла она. – Самоуверенный, невыносимый дурак. Я же сказала тебе на аэродроме: я не умру, пока ты не разрешишь.
Дадзай закрыл глаза, шумно выдохнув сквозь зубы. Напряжение, сковывавшее его тело последние сорок восемь часов, начало медленно отпускать его, словно лопнувший стальной обруч. Он подался вперед, прижимаясь щекой к ее открытой ладони, впитывая тепло ее кожи, слушая мерный, спокойный стук ее сердца на прикроватном мониторе.
– Больше никаких командировок в Европу, – пробормотал он, не открывая глаз. – Я сожгу твой заграничный паспорт. Лично. На глазах у шефа контрразведки.
– Я и не собиралась уезжать.
Дадзай замер.
Его веки приподнялись, взгляд уперся в ее лицо с осторожным, недоверчивым удивлением:
– Правда? А как же «поиски собственного пути»? «Необходимость выйти из-под твоего влияния, Дадзай»? «Желание дышать воздухом, не отравленным твоими интригами»? Ты ведь так пафосно хлопнула дверью в порту год назад, Рин-тян. Я даже всплакнул в баре. Целых две рюмки виски выпил за упокой нашей совместной автономии.
– Я была глупой, – ровно ответила Рин, глядя в серые тени под потолком. – Думала, что если уеду на другой континент, то перестану быть оружием. Перестану видеть по ночам лица тех, кого мы зачищали по приказу Мори. Но в Лионе было то же самое. Только там не было тебя, чтобы напомнить мне, ради чего мы вообще терпим эту грязь.
Она повернула голову к нему:
– Мое место здесь, Осаму. В Агентстве. Рядом с директором, с Ацуши... и рядом с тобой. Не потому, что ты держишь меня за поводок. А потому, что я сама так решила.
Дадзай молчал долго.
Очень долго.
Он смотрел на нее, и в глубине его зрачков происходило то самое медленное, тектоническое смещение плит, которое случается в человеческой душе лишь раз или два за всю жизнь. Тьма, в которой он добровольно хоронил себя со дня смерти Одасаку, расступалась — не от яркого солнечного света, который он всегда ненавидел, а от мягкого, глубокого сумрака ее абсолютного принятия.
Она знала всех его демонов. Знала каждый его грех, каждое предательство, каждую каплю пролитой им крови. И все равно оставалась рядом.
– Значит, ты остаешься? – тихо переспросил он.
– Остаюсь.
Дадзай медленно поднялся с колен.
Его суставы тихо хрустнули, он расстегнул пуговицы тренча, сбросил тяжелое пальто прямо на спинку стула и сел на край ее каталки, осторожно, чтобы не задеть перевязанную сторону.
Его взгляд упал на прикроватную тумбочку.
Там, в бледном свете диодов, лежала черная кепка и эбеновый ферзь.
Дадзай протянул руку, взял деревянную фигурку, повертел ее в длинных пальцах, разглядывая свежие царапины от бетонного крошева.
– Знаешь, – произнес он задумчиво, – в шахматах есть такое положение. Называется «цугцванг». Это когда любой ход игрока ведет к ухудшению его позиции. Достоевский загнал себя именно в цугцванг, когда решил, что сможет использовать тебя против меня.
– А мы? – спросила Рин. – В каком положении сейчас мы?
Дадзай улыбнулся.
На этот раз это была его настоящая улыбка — теплая, чуть лукавая, бесконечно живая. Он положил шахматную фигурку обратно на тумбочку, аккуратно опустив ее точно в центр ее черной кепки.
– А у нас, Рин-тян... у нас дебют. Мы только что расставили фигуры на совершенно новой доске.
Он наклонился к ней.
Медленно, давая ей возможность отстраниться, если она того захочет. Но Рин не отстранилась.
Его губы коснулись ее губ — осторожно, почти невесомо, без той дикой, хищной страсти, которая сжигала их в юности на складах Мафии, но с той бездонной, выстраданной нежностью, на которую способны только те, кто слишком часто заглядывал за край могилы.
От него пахло холодным ноябрьским ветром, мокрым асфальтом Парижа и горьковатой нотой полыни.
Рин прикрыла глаза, отвечая на поцелуй здоровой рукой, скользнувшей по его шее, оглаживая пальцами шероховатую поверхность свежих бинтов. В этом прикосновении не было обещаний вечного счастья. Не было клятв в безоблачном будущем. Они оба слишком хорошо знали этот мир: завтра появятся новые враги, правительство снова начнет плести интриги, а улицы Йокогамы опять окрасятся багрянцем.
Но прямо сейчас, в тишине подземного лазарета, на глубине десяти метров под землей, время остановилось.
Дадзай неохотно оторвался от ее губ, уткнулся носом в изгиб ее шеи, туда, где ровно и мощно пульсировала сонная артерия, и тяжело, с облегчением вздохнул:
– Ты пахнешь больничным мылом и порохом. Ужасно неромантично.
– Могу попросить Йосано в следующий раз спрыснуть меня французскими духами перед тем, как меня попытаются разрезать надвое, – прошептала она ему в волосы.
– Не надо дурманить доктора, она и так слишком опасна с топором в руках, – Дадзай приподнялся, заглядывая ей в глаза. – Завтра утром, когда спадет действие антибиотиков, я украду тебя из этой палаты.
– Куникида у