Тень и Неполноценный
Закон сохранения тьмы
– Ты забыл главное правило нашей игры, – повторил Дадзай, и его голос, транслируемый динамиками внутренней связи, казался лишенным всякого объема. Плоским, металлическим, точно звук взводимого затвора.
Федор Достоевский медленно перевернул страницу богословского трактата. Шорох пергамента в стерильной тишине французского изолятора прозвучал неестественно громко.
– Правило? – русский поднял взгляд, и в глубине его фиолетовых зрачков блеснула искра снисходительного любопытства. – В божественном промысле нет правил, Осаму. Есть лишь замысел и грехопадение тех, кто мнит себя равными Творцу. Ты доверил спасение мира женщине, чье ремесло — прятаться в чужих слепых зонах. Но падение летающего острова — это стихия. В эпицентре удара многотонной стальной конструкции о поверхность океана не остается слепых зон. Там есть только физика: гидродинамический удар силой в сотни атмосфер, разорванные легкие и холодная вода, смывающая следы гордыни.
Дадзай не шелохнулся.
Его руки в тяжелых браслетах с подавителями эспер-активности покоились на коленях. Каштановые пряди закрывали лоб, но сквозь них отчетливо читался изгиб его губ — та самая злая, бескровная усмешка, которой он встречал смертные приговоры еще в застенках Мори Огая.
– Физика? – переспросил Дадзай. – Как примитивно для человека, цитирующего Писание на четырех мертвых языках. Ты всегда был слишком увлечен метафорами божественного света, Федор. А потому забываешь простейшую вещь. Свет рассеивается. Свет гаснет, натыкаясь на препятствие. А тьма никуда не исчезает.
Он чуть приподнял подбородок, глядя прямо в черные объективы обзорных камер на потолке камеры.
– Океан не убивает тень, Федор. Он сам состоит из нее. На глубине пятидесяти метров кончается твой божественный день. А дальше начинается ее территория.
На мониторе телеметрии, фиксировавшем жизненные показатели Дадзая для охраны Мерсо, кривая пульса внезапно совершила резкий, изломанный скачок вниз. Со ста десяти ударов — до ровных, ледяных пятидесяти двух.
Дадзай закрыл глаза.
– Ты сделал свой ход слоном, рассчитывая смять фланг. Но ты не заметил, что ферзь уже вошел в твой дом. Смотри на доску внимательнее, Достоевский. Игра только начинается.
***
Удар о воду не был похож на погружение. Он был похож на столкновение с монолитной чугунной плитой, летящей навстречу со скоростью скорого поезда.
Воздух выбило из легких Рин мгновенно — с сухим, хрустящим звуком лопнувших капилляров в бронхах. В глазах взорвалось багровое, пульсирующее пламя, сменившееся абсолютной, оглушительной чернотой.
Соленая вода, вспененная крушением сотен тысяч тонн золота, бетона и хрусталя Небесного казино, хлынула в рот, в нос, обжигая разорванную слизистую едкой горечью дизельного топлива и солей.
Рин падала в глубину.
Вокруг нее в кипящем водовороте кружили исполинские обломки. Декоративные панели, куски гравитационного реактора, игорные столы, разорванные силовые кабели, из которых все еще вырывались затухающие синие дуги электрических разрядов. Колоссальная масса гибнущего гиганта увлекала за собой гигантскую воронку, засасывая в черную бездну залива все живое и мертвое.
Левое плечо не просто болело — оно онемело, превратившись в пылающий ледяным огнем узел. Кевларовый корсет Мафии был разорван пополам чудовищным рывком, когда она удерживала Сигму над бездной. Шелковые швы лопнули, обнажая рваное мясо; полосы темной крови лениво вились вокруг ее тела в толще воды, словно траурные ленты.
«Дыши», – шепнул чужой, насмешливый голос где-то на самом краю гаснущего сознания.
Этот голос пах дешевым виски из бара «Люпин», горьким дымом сигарет без фильтра и влажным ветром с набережной Мотомати.
«Дыши, Рин-тян. Или ты собираешься позволить этому русскому ханже выиграть партию только потому, что промочила ноги?»
Рин распахнула глаза под водой.
Вокруг была не просто морская глубина. Вокруг был первородный мрак.
Обломки казино закрыли собой скудный свет пасмурного неба, а многометровая толща мутной от шторма воды окончательно отсекла любые фотоны. Здесь не было солнца. Не было фонарей военной полиции. Не было ружейных вспышек.
Здесь царила абсолютная, первозданная ночь.
«Танец в кругу теней».
Способность не требовала движений руками. Она никогда не зависела от физической силы мышц или целостности связок. Инструкторы Мафии ошибались, пытаясь привязать ее технику к балету смерти и акробатике. Дадзай понял это первым еще шесть лет назад, когда запер ее в темном карцере без единого луча света на трое суток, а затем открыл дверь и спросил: «Что ты видишь?»
Она ответила тогда: «Себя».
И он улыбнулся: «Неправильно. Ты видишь весь мир. Потому что мир без света — это и есть ты».
Рин не стала бороться с нисходящим потоком.
Она позволила воронке утянуть себя еще глубже — на двадцать, тридцать, сорок метров, туда, где давление воды сжимало грудную клетку железными тисками, а температура падала почти до нуля.
Она открыла разум навстречу этому давлению.
– Четвертый круг... – ее губы не двигались, но мысль прозвучала в толще океана ударом колокола. – Бездна не имеет дна.
Тьма морских глубин ожила.
Это не были узкие лезвия или защитные коконы, которыми она отбивалась от «Охотничьих псов». Вся масса океанской воды, лишенная солнечного света на километры вокруг, стала ее продолжением. Миллионы тонн темной, соленой, яростной воды подчинились закону ее тени.
Воронка от крушения казино не просто замедлилась — она вывернулась наизнанку.
Теневые жгуты колоссальной толщины, сотканные из мрака океанской впадины, оплели тонущие обломки реактора, сминая пятидесятимиллиметровую броню, как фольгу, и создавая чудовищный восходящий противоток.
Рин не плыла. Ее выталкивала наверх сама глубина, бережно удерживая в плотном гидродинамическом кармане, запечатывая раны ледяным давлением тьмы, не позволяя соленой воде отравить разорванные легкие.
Она пробила поверхность залива в трехстах метрах от места крушения.
Фонтан белой пены и черной воды взметнулся на десять метров в серое, затянутое тучами небо. Рин вылетела на поверхность, судорожно, со свистом втягивая ртом холодный осенний воздух, давясь кашлем и выплевывая кровь на гребень штормовой волны.
В воздухе пахло гарью, озоном и приближающимся концом света.
***
На борту экраноплана «Буревестник» стоял запах горелой резины, крови и отчаяния.
Грузовая аппарель закрылась лишь наполовину — один из гидравлических приводов заклинило от чудовищной перегрузки при резком наборе высоты. В щель шириной в метр хлестал ледяной ветер, швыряя в металлический трюм пригоршни колючей водяной пыли.
Ацуши сидел на рифленом полу, привалившись спиной к ящикам с аварийным снаряжением.
Его руки мелко, непрерывно дрожали. Тигриные когти втянулись, оставив после себя содранную до мяса кожу на фалангах и треснувшие ногти. Но юноша не чувствовал боли. Он смотрел на свои ладони, в которых судорожно, словно святыню, сжимал два предмета.
Золотистый, слабо мерцающий пергамент с неровным краем — Страницу из Книги.
И простую, потертую кепку из плотной черной ткани, мокрую от дождя, сохранившую слабый, почти исчезнувший запах полыни, оружейного масла и чужой, спокойной решимости.
– Она... она осталась там, – шептал Ацуши, и его голос тонул в реве турбин за переборкой. Слез не было — слезы выдуло ураганом свободного падения. Осталась лишь ледяная, вымораживающая пустота в груди. – Куроха-сан... Она отдала всю свою способность, чтобы вытолкнуть нас. Она знала, что не удержится.
Рядом, скорчившись на брезентовом тюке, сидел Сигма.
Его пепельно-белые волосы слиплись от пота и морской соли, безупречный сюртук превратился в рваные лохмотья. Он смотрел в пустоту перед собой широко распахнутыми разноцветными глазами, в которых все еще эхом отдавался ментальный удар от прикосновения Рин.
– Тень... – бессвязно бормотал управляющий, обхватив голову руками. – В ее голове не было страха. Там вообще ничего не было, кроме приказа. И того человека... Человека с бинтами на руках. Она шла на смерть так, будто возвращалась домой после долгой смены. Кто эти люди? Вы все... почему вы все такие безумные?!
Кёка не ответила.
Маленькая девочка молча опустилась на колени рядом с Ацуши, достала из рукава кимоно чистый шелковый платок и осторожно, бережно промокнула кровь на рассеченном виске напарника. Ее пальцы были холодными, как лед, но в темно-синих глазах горело то самое сухое, беспощадное пламя, которое зажигалось в воспитанниках Мафии перед неизбежной казнью.
– Она спасла нас, Ацуши, – тихо, с пугающей взрослой твердостью произнесла Кёка. – Потому что мы — Детективное агентство. Наш долг — не оплакивать тех, кто прикрыл наш отход. Наш долг — сделать так, чтобы их кровь не стала напрасной.
Дверь из кабины пилотов распахнулась с оглушительным грохотом.
В грузовой отсек ворвался Чуя Накахара.
На нем не было пальто — он сбросил его где-то у штурвала. Тонкая шелковая сорочка промокла от пота и липла к мускулистой спине, жилет был расстегнут, а из-под низко надвинутой шляпы диким огнем сверкали серо-голубые глаза. Вокруг его сапог плясали багровые сполохи гравитационного искажения, заставляя заклепки на бронированном полу натужно скрипеть.
– Где она?! – рявкнул Чуя, перекрывая гул турбин.
Он сделал два шага, сокращая дистанцию, и его взгляд упал на черную кепку в руках Ацуши.
Накахара замер.
Багровое свечение вокруг его тела на мгновение погасло, сменившись мертвенной, страшной тишиной. Лицо исполнителя Мафии посерело, скулы заострились так, словно их обтесали топором.
– Нет, – прошептал он, и в этом тихом звуке было больше угрозы, чем в его самом яростном крике. – Только не говори мне, тигренок, что эта дура решила поиграть в гребаную мученицу.
– Она сбросила нас теневым ударом, Накахара-сан, – с трудом поднимаясь на ноги, выговорил Ацуши. Его колени подгибались, но он заставил себя выпрямиться и посмотреть прямо в глаза страшнейшему бойцу Портовой мафии. – Казино взорвалось. Волна накрыла ее на высоте пятидесяти метров от воды. Она была тяжело ранена...
– Заткнись, – оборвал его Чуя.
Он подошел к Ацуши вплотную, вырвал черную кепку из его ослабевших пальцев, сжал плотную ткань в кулаке так, что побелели костяшки, и резко повернулся к полуоткрытой рампе.
– Накахара-сан, радары! – донесся из кабины испуганный крик старого пилота по селекторной связи. – К сектору приближаются три перехватчика Военной полиции! Если мы не уйдем на сверхмалую высоту прямо сейчас, нас собьют управляемыми ракетами!
– Заткни пасть и держи курс по кругу! – рявкнул Чуя в рацию на плече.
Он шагнул к краю опущенной аппарели, туда, где за порогом ревел ледяной ураган и кипела черная бездна океана.
– Чуя-сан, вы не можете прыгнуть! – крикнул Ацуши, делая шаг вперед. – С такой высоты... без координат...
– Вы, ублюдки из Агентства, никогда ничего не понимали ни в Мафии, ни в Дадзае, – Чуя даже не обернулся. Его пальцы спрятали мокрую черную кепку во внутренний карман жилета, прямо к сердцу. – Вы думаете, что мы бросаем своих, когда дело пахнет гарью? Дадзай предал нас. Он ушел, оставив за собой пепелище. Но эта девка... Эта ненормальная вернулась из Европы не ради вашего сопливого правосудия. Она вернулась, чтобы удержать этот чертов город на плаву.
Гравитация вокруг Чуи взорвалась чудовищным, ослепительным багровым сиянием.
Воздух в грузовом отсеке сжался с сухим хлопком. Металлические переборки застонали, покрываясь сеткой вмятин под весом изменившейся массы тела исполнителя.
– И если она сдохнет на глубине, я лично спущусь в ад и набью морду обоим: и ей, и ее забинтованному кукловоду!
Чуя шагнул с рампы в пустоту.
***
Он не падал — он летел, превратившись в багровый метеор.
Гравитационное поле рассекало штормовой ветер, создавая вокруг него конус вакуума. Накахара несся к бурлящей воде со скоростью истребителя, сканируя поверхность залива взглядом хищника.
Обломки Небесного казино еще дымились.
Огромный кусок панорамного купола медленно уходил под воду, вокруг него шипела пена, перемешанная с горящим авиационным керосином. Ни единого признака жизни. Ни одного спасательного плота. Лишь мертвые чайки, сбитые взрывной волной, качались на гребнях трехметровых волн.
Чуя завис в пяти метрах над бушующей поверхностью моря, затормозив гравитационным ударом такой силы, что под его сапогами образовалась круглая воронка гладкой воды диаметром в пятьдесят метров.
– Рин! – его голос, усиленный способностью, ударил по волнам, заглушая раскаты грома. – Рин, черт бы тебя побрал, подай гребаный знак!
Ответом был лишь вой ветра и треск горящей обшивки.
Чуя скрипнул зубами. Кровь прилила к вискам. В глубине его сознания зашевелился «Смутный день» — первородный, слепой бог разрушения Арахабаки, требующий разорвать этот океан на атомы, вычерпать его до самого скального основания, лишь бы найти то, что принадлежало его прошлому.
«Она не могла утонуть, – билась яростная мысль в мозгу Чуи. – Эта тварь слишком упряма. Она пережила четыре года в карательном крыле, пережила зачистку европейских резидентур, пережила бой со мной... Она не имеет права сдохнуть от обычной воды!»
И в этот момент, в двухстах метрах к северу, море вздрогнуло.
Это было не движение волн.
Вода на мгновение потеряла свой естественный цвет — мутно-зеленый, свинцовый — и стала угольно-черной, словно кто-то вылил в залив цистерну типографской туши.
Затем из этой черноты вверх ударил тонкий, почти невесомый гейзер. Он не шумел. Он поднялся над водой на два метра, закрутился тонким веретеном и замер, образуя в воздухе четкую, идеальную геометрическую фигуру.
Шахматного ферзя.
Черная водяная фигура продержалась всего две секунды, прежде чем осыпаться тяжелыми каплями обратно в пену.
Чуя сорвался с места быстрее мысли.
Багровый след его полета вспорол туман. Он рухнул к месту всплеска, ударил гравитационной волной по воде, заставляя штормовые волны расступиться в стороны обнажая бурлящую впадину глубиной в три метра.
На дне этой временной воронки, на обломке декоративной балюстрады из черного титана, лежала она.
Рин была почти без сознания.
Ее черные волосы облепили бледное, заострившееся лицо, губы посинели от смертельного переохлаждения, а разорванный кевларовый жилет на левом плече почернел от вытекшей крови. Но ее правая рука — онемевшая, сведенная судорогой — все еще держала теневой замок на обломке металла, не позволяя телу соскользнуть обратно в бездну.
Чуя упал на колени прямо в пену, не обращая внимания на то, как ледяная вода заливает его брюки и сорочку.
Его пальцы в черных перчатках грубо, судорожно вцепились в ворот ее куртки, вздергивая ее наверх, прижимая ее обмякшее, ледяное тело к своей груди.
– Нашел, – выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. – Нашел, дура...
Рин приоткрыла веки.
Ее синие, почти черные глаза были затуманены пеленой агонии, но когда она увидела искаженное яростью и облегчением лицо Чуи, уголок ее разбитых, окровавленных губ едва заметно дернулся.
– Ты... опоздал, Накахара, – прошептала она, и струйка соленой пены стекла по ее подбородку. – На три... минуты...
– Заткнись, – Чуя активировал гравитацию, окутывая их обоих мягким багровым коконом невесомости и взмывая в небо навстречу кружащему в облаках экраноплану. – Просто заткнись и попробуй только сдохнуть у меня на руках. Я тебе этого до конца жизни не прощу.
***
Подземный терминал портового морга в Иокогаме не значился ни в одном официальном реестре муниципалитета.
Здесь, на четвертом подземном ярусе под старыми холодильными складами района Нака, пахло не смертью, а формалином, спиртом и фенолом. Ряды металлических столов для аутопсии пустовали — Мафия использовала это место как госпиталь «черной категории», куда доставляли тех, чье существование правительство отрицало, а официальные клиники не решились бы принять даже под дулом пистолета.
Рин лежала на узком операционном столе под слепящим, безжалостным светом хирургических бестеневых ламп.
Она была в сознании.
Это было самым страшным: ее организм, накачанный военными стимуляторами и адреналином во время боя на Небесном казино, отказывался погружаться в наркотический сон. Местная анестезия, которую спешно колол пожилой хирург Мафии с обожженным лицом, лишь слегка притупляла края той чудовищной, разрывающей боли, которая пульсировала в ее теле.
– Держи ее, – сухо бросил врач, натягивая резиновые перчатки.
Ацуши, стоявший у изголовья стола, побелел как полотно.
Его руки — снова человеческие, слабые — легли на здоровое правое плечо Рин, фиксируя ее тело. Рядом замерла Кёка, готовая в любую секунду пережать артерию кровоостанавливающим зажимом.
– Не надо, – выдохнула Рин сквозь зубы. Ее голос звучал глухо, словно шел со дна колодца. – Я не... дернусь.
Хирург не стал спорить. Он взял скальпель и длинные хирургические ножницы.
Операция шла без лишних слов.
Нужно было заново иссечь края разорванных связок, удалить обрывки синтетических нитей предыдущего шва Йосано, очистить полость раны от морской соли и грязи, а затем стянуть фасции глубокими титановыми скобами. Каждый щелчок степлера отзывался во всем теле Рин мелкой, дрожащей судорогой. Ее пальцы впились в края металлического стола так, что тонкая сталь настила прогнулась под давлением, но с ее губ не сорвалось ни единого стона. Лишь капли холодного пота текли по вискам, смывая засохшую морскую соль.
Чуя стоял в углу операционной, прислонившись спиной к кафельной стене.
Он уже переоделся в сухое: простой темный свитер с высоким воротом и свежие брюки. В пальцах тлела сигарета — грубейшее нарушение санитарных норм, на которое старый врач даже не посмел указать второму лицу синдиката. Накахара курил жадно, затягиваясь до самых углей, и его тяжелый, немигающий взгляд был прикован к лицу девушки.
– Скобы установлены, – наконец произнес хирург, накладывая широкую давящую повязку с антисептическим гелем. – Мышцы плечевого пояса разорваны на сорок процентов. Если она поднимет руку хотя бы на сантиметр в ближайшие трое суток, титан вырвет с мясом остатки ключицы. Ей нужен постельный режим и кровь для переливания. Минимум две дозы первой отрицательной.
– Свободен, – бросил Чуя, отталкиваясь от стены.
Врач и двое санитаров молча поклонились и торопливо покинули бокс, оставив за собой тяжелый запах медикаментов.
Рин медленно, преодолевая тошноту, попыталась приподняться на правом локте.
– Лежи, идиотка, – Чуя подошел к столу, вытащил из кармана ту самую мокрую черную кепку и небрежно бросил ее ей на грудь. – Тебе русским языком сказали: три дня без движений.
Рин опустила взгляд на кепку.
Ткань уже высохла, превратившись в жесткую, соленую корку, но форма осталась прежней. Она протянула здоровую руку, коснулась пальцами твердого козырька и тихо выдохнула:
– Спасибо, Накахара.
– Избавь меня от благодарностей, – поморщился Чуя, стряхивая пепел в металлический лоток для инструментов. – Лучше скажи, что мы будем делать с этим.
Он кивнул в сторону дальнего стола, где под присмотром Сигмы лежал развернутый пергамент.
Страница из Книги.
В холодном свете люминесцентных ламп артефакт казался почти нереальным. Воздух вокруг него мерцал золотистой дымкой, а буквы, выведенные чернилами, которых не знала земная химия, пульсировали с частотой человеческого дыхания.
Ацуши подошел к столу, его глаза лихорадочно блестели:
– Она у нас. Мы можем... мы можем написать на ней правду! Мы можем отменить приказ об аресте Агентства, вернуть доброе имя директору и остановить «Охотничьих псов»!
– Не можем, – раздался с операционного стола слабый, но пугающе ясный голос Рин.
Ацуши обернулся, ошарашенный:
– Но почему, Куроха-сан?! Это же Страница! Она меняет реальность!
Рин с трудом перевела дыхание. Боль в плече после операции была тупой, но постоянной, отдающей в челюсть и затылок.
– Чтобы изменить реальность через Страницу, требуется соблюдение принципа причинности, – объяснила она, глядя в белый потолок. – Достоевский не просто написал: «Агентство стало террористами». Он выстроил цепь событий: захват заложников, подставной вызов, гибель чиновников, ритуальное убийство. Он создал контекст, в который реальность поверила без сопротивления. Если ты просто напишешь: «Агентство невиновно, а Военная полиция ошиблась», текст вступит в конфликт с памятью сотен тысяч свидетелей. Произойдет пространственный коллапс.
– Откуда... откуда вы это знаете? – пролепетал Сигма, с опаской глядя на пергамент.
– От Дадзая, – Рин повернула голову к Ацуши. – Он изучал свойства Книги четыре года. Страница не может стереть то, что уже совершено. Но она может создать точку невозврата для того, кто стоит во главе заговора.
– Генерал Фукучи, – тихо произнесла Кёка, сжимая кулаки.
– Да, – подтвердила Рин. – Фукучи Генъитиро — национальный герой. Его слово для правительства священно. До тех пор, пока мир верит генералу, любая строчка на этой Странице будет переписана его авторитетом. Нам нужно не оправдание. Нам нужно вскрыть истинное лицо лидера «Смерти Небожителей» перед всей страной.
Она посмотрела на Чую:
– Где узел связи?
– В соседнем боксе, – нахмурился Накахара. – Но ты не пойдешь туда. Ты едва дышишь.
– Перенеси терминал сюда, – в ее тоне прозвучала та самая непререкаемая мафиозная сталь, которая не терпела возражений даже от старших по рангу. – Анго ждет подтверждения. Дадзай ждет в Мерсо. Если мы не дадим им сигнал в течение получаса, европейские протоколы изоляции заблокируют канал связи окончательно.
Чуя выругался сквозь зубы — грязно, витиевато, поминая всех демонов преисподней, — но развернулся и вышел за дверь. Через две минуты он вернулся, волоча за собой тяжелый защищенный кейс правительственной спецсвязи с развернутой спутниковой антенной.
Кабели змеями протянулись по кафельному полу, подключаясь к автономному аккумулятору.
Экран вспыхнул зеленым светом.
Рин протянула правую руку к панели. Пальцы легли на клавиши.
Телеметрический мост с Францией был нестабилен: линия ЭКГ Дадзая на мониторе дрожала, пробиваясь сквозь помехи военных глушителей НАТО. Но ритм... ритм был ровным.
Пятьдесят два удара в минуту.
Он ждал.
Рин начала передачу.
Ее пальцы двигались медленно, выбивая код Морзе на контактной пластине пьезодатчика.
«Ф-Е-Р-З-Ь-Н-А-Д-О-С-К-Е».
Пауза в две секунды.
На экране в подземном морге Иокогамы кривая пульса Осаму Дадзая внезапно дернулась.
Один удар. Второй. Пропуск.
Ответный сигнал из тюрьмы Мерсо пошел с пугающей, почти яростной скоростью:
«Т-Ы-Ж-И-В-А».
Рин закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как горячая волна облегчения прокатывается по ее измученному телу, смывая холод океана.
«СТРАНИЦА-У-НАС», – отбила она в ответ.
«ЦЕНА?»
Рин посмотрела на Чую, стоящего рядом с сигаретой в зубах. Посмотрела на Ацуши, бережно держащего золотистый пергамент. На свои зашитые титаном мышцы.
«ЦЕНА-ОПЛАЧЕНА-СПОЛНА».
«ЧТО-С-ФЕДОРОМ?»
Ответ из Франции заставил всех в комнате затаить дыхание. Дадзай модулировал ритм так четко, словно диктовал приговор:
«ОН-ДУМАЕТ-ЧТО-ПОБЕДИЛ».
«МЫ-НАЧИНАЕМ-СМЕРТЕЛЬНУЮ-ИГРУ-С-ЯДОМ».
«СИГМА-КЛЮЧ-К-ЕГО-СПОСОБНОСТИ».
«БЕРЕГИ-СЕБЯ-РИН».
И последняя строчка, переданная с едва заметным сбоем ритма, который ни один правительственный аналитик не расшифровал бы как служебную информацию:
«Я-НЕ-УМРУ-ПОКА-ТЫ-НЕ-РАЗРЕШИШЬ».
Экран мигнул, сбрасывая соединение.
Швейцарский спутник ушел за горизонт, отрезая прямую связь между Йокогамой и Лионом на следующие двенадцать часов.
В боксе воцарилась тишина.
Рин медленно опустила руку с панели терминала. Ее пальцы дрожали от слабости, но в глубине темно-синих глаз больше не было сомнений. Туман рассеялся. Карта будущей битвы легла перед ней с кристальной, беспощадной ясностью.
Она взяла свою черную кепку со стола и надела ее на голову, привычным движением надвигая козырек до самых бровей, пряча лицо в глубокую, спасительную тень.
– Ацуши, – позвала она тихо.
– Да, Куроха-сан? – юноша шагну