Там, где ветер хранит память
Пепел на растрескавшемся льду
– Лин?.. Ты… ты защищаешь его? – Голос Аанга сорвался, превратившись в тонкий, надтреснутый писк ребенка, у которого на глазах только что рухнула единственная опора.
Его посох задрожал в пальцах. Воздушный шар, на котором монах балансировал мгновение назад, с тихим хлопком рассеялся, и мальчик тяжело опустился обеими подошвами на мокрый базальт.
Пар от термального источника продолжал лениво клубиться вокруг ног Лин. Ее ладони все еще удерживали остаточное напряжение рассеянного вихря: пальцы были слегка согнуты, воздух вокруг них подрагивал прозрачной рябью, остужая разгоряченную кожу.
– Я никого не защищаю, – ровно ответила она. Голос звучал глухо в липкой тишине ущелья. – Ты ударил бы со спины. Он не видел тебя.
– Он враг! – выкрикнула Катара, подбегая ближе. Водяной хлыст в ее правой руке угрожающе шипел, собирая мелкие капли из тумана. – Лин, очнись! Он выслеживал нас сотни миль! Он сжег твою руку вчера днем, а сейчас пришел сюда, чтобы забрать тебя или убить нас всех!
Лин даже не повернула головы в сторону мага Воды. Ее металлические глаза оставались прикованы к Зуко.
Принц тяжело дышал. Он не опустил клинки, но в его позе больше не было той хищной, выверенной готовности к броску, с которой он всегда вступал в бой. Клинки в его руках мелко подрагивали. Он смотрел на спину Лин – на ее худые, обтянутые мокрой тканью плечи, на растрепавшуюся косу, из которой выбились каштановые пряди, – и в его единственном зрячем глазу плескалась дикая смесь ярости и оскорбленного достоинства.
– Мне не нужна твоя защита, девчонка! – прорычал Зуко, делая яростный шаг вперед.
С острия его правого меча сорвалась короткая багровая дуга, с шипением испарив полосу тумана между ними.
– Не смей вставать передо мной! Ты думаешь, если ты спасла мне жизнь, я стану твоим должником?! Я принц Народа Огня! Я не принимаю подачек от бродяжек и трусов!
– Зуко, замолчи! – Аанг снова вскинул шест, его лицо исказилось от недетской, темной решимости. – Убирайся отсюда. Немедленно. Если ты тронешь ее… если ты сделаешь ей больно еще хоть раз, я забуду, чему меня учили монахи.
– Попробуй, Аватар! – оскалился Зуко.
Воздух в ущелье нагрелся мгновенно. Давление подскочило, геотермальные трещины в камнях отозвались глухим, подземным рокотом, словно само нутро горы реагировало на столкновение двух непримиримых стихий. Зуко скрестил клинки перед грудью, готовясь выпустить огненную волну такой силы, которая смела бы и защитный вихрь Лин, и ледяные иглы Катары.
– Хватит.
Слово упало в туман тяжелым, чугунным грузилом.
Лин не кричала. Она просто сделала полшага в сторону, выходя из линии возможного удара, и резко опустила ладонь ребром вниз.
Сжатый, плотный воздушный клин врезался в каменную плиту ровно посередине между Зуко и Аангом. Базальт треснул с сухим, щелкающим звуком. Из образовавшейся расселины с яростным свистом вырвался столб кипящей воды и сернистого пара высотой в три человеческих роста, мгновенно разделив противников ослепительно белой, непроницаемой стеной кипятка.
– Назад! – донесся сквозь рев гейзера крик Сокки. – Эта штука сейчас рванет к чертям, тут все дно полое!
Катара схватила Аанга за плечо, утягивая его назад, прочь от хлещущих струй серной жижи.
– Аанг, уходим! Скала не выдержит!
Сквозь кипящую завесу Лин видела лишь смазанный, темный силуэт. Зуко не отступил сразу. На мгновение его силуэт застыл по ту сторону пара. Лин чувствовала его ци – яростную, сбивчивую, раскаленную до бела. Она знала, что он смотрит прямо на нее, сквозь летящие брызги и белизну.
А затем силуэт качнулся. Раздался глухой стук сапог о камни, шорох осыпающегося щебня – и ощущение чужого пожара начало стремительно отдаляться, уходя вверх по карнизу, растворяясь в холодном дыхании горного хребта.
Он ушел.
Гейзер постепенно иссяк, оставив после себя лишь лужи мутной, парящей жижи и тяжелый, удушливый запах серы.
Тишина, навалившаяся на террасу, была оглушительной.
Аанг стоял в десяти шагах, тяжело опираясь на посох. Его капюшон сполз, открывая побелевшее, перекошенное от боли лицо. Он не смотрел на расселину, куда скрылся принц Огня. Он смотрел только на Лин.
– Почему? – выдохнул мальчик.
Это было не то «почему», с которым он обычно задавал вопросы о древних свитках или обычаях кочевников. Это был звук треснувшего колокола.
– Зачем ты помешала мне, Лин? Я мог схватить его. Мы могли связать его, заставить отступить, выиграть время, чтобы добраться до Севера! Он охотится за нами, как за зверями! А ты… ты закрыла его собой!
Лин стояла у края каменной чаши. Ее платье у подола промокло насквозь, холодная ткань противно липла к икрам. Обожженная правая рука, только что омытая минеральной водой, начала стремительно остывать на горном ветру, и тупая, пульсирующая боль вернулась с новой силой.
– Ты хотел ударить, чтобы уничтожить, – тихо сказала она.
– Я хотел защитить тебя!
– Меня не нужно защищать.
– Нужно! – Аанг сделал яростный шаг к ней, взмахнув руками. – Ты ничего не помнишь! Ты не понимаешь, кто он такой! Народ Огня уничтожил наш дом, Лин! Они выжгли Южный храм до самого основания! Они убили наставника Гьяцо, убили мастеров, убили послушников, с которыми мы играли в аэробол! Всех! Никого не осталось, кроме нас с тобой! А ты… ты стоишь рядом с их принцем и гладишь его по лицу?!
Катара замерла, прижав ладонь ко рту. Сокка, только что подбежавший с бумерангом наготове, споткнулся и застыл на месте, растерянно переводя взгляд с Аанга на Лин.
– Чего?.. – пробормотал парень из Южного Племени. – Гладила… по лицу? Этого психа со шрамом?
Лин опустила глаза на свои пальцы.
На подушечках левой руки все еще оставалось фантомное ощущение: стянутая, неровная кожа, жар чужого ожога, биение испуганного, затравленного сердца под ее ладонью.
– Он ранен, – произнесла она. Каждое слово давалось ей тяжело, словно она ворочала холодные булыжники. – Внутри него все сломано.
– Да мне плевать, что у него внутри сломано! – закричал Аанг. По его щекам покатились крупные, злые слезы, оставляя светлые дорожки на перепачканных копотью щеках. – Он враг! Он хотел бросить тебя в тюрьму! Ты помнишь, что такое тюрьма Народа Огня?! Нет, ты не помнишь! Ты ничего не помнишь! Но почему-то его ты слышишь, а меня – нет! Я зову тебя, я молю тебя вспомнить хоть что-то, а ты смотришь на меня как на пустое место!
Он задохнулся от собственных рыданий, уронил шест на камни и закрыл лицо руками. Его маленькое, щуплое тело сотрясала крупная дрожь.
Катара бросилась к нему, опустилась на колени и крепко прижала мальчика к себе, укрывая полой своей теплой парки. Ее глаза, обращенные на Лин, полыхнули холодной, горькой синевой полярного льда.
– Ты жестокая, Лин, – тихо, без крика сказала Катара. – Я думала, ты просто напугана. Думала, потеря памяти сделала тебя такой тихой. Но ты просто не чувствуешь. Тебе все равно, сколько боли ты причиняешь Аангу. Ты спасла чудовище, которое сожгло бы нас живьем, не моргнув и глазом.
Лин слушала.
Слова мага Воды падали в нее, как мелкие камешки в глубокое ущелье. Без эха. Без всплеска.
Жестокая? Возможно. Чтобы быть доброй или злой, нужно иметь точку отсчета. Нужно помнить, что такое тепло материнских рук, что такое смех друзей у костра, что такое верность знамени или народу.
У Лин не было знамени. У нее не было народа.
Был только мальчик со стрелами, который требовал от нее любви, которой она не помнила, и мальчик с огнем, который требовал от нее страха, которого она не знала.
– Я перевяжу руку, – только и сказала Лин.
Она развернулась и медленно, не оглядываясь, пошла прочь от источника, в сторону заброшенных фундаментов, где под нависшей скалой спал Аппа.
– Лин, стой! – крикнул ей вслед Сокка, но Катара удержала брата за рукав, покачав головой.
– Оставь ее, Сокка. Бесполезно. Она… она как замерзшая глыба.
Лин слышала их шепот. Ветер услужливо доносил каждый звук, каждую интонацию. Но она не ускорила шаг. Дойдя до сухого пятачка под каменным козырьком, девушка села на плоский валун, подогнув под себя ноги.
Достала из кармана чистую полоску ткани. Зубами придерживая один конец, неловко, действуя только левой рукой, попыталась обмотать пульсирующее запястье.
Бинт соскользнул, упал в пыль.
Лин замерла. Ее пальцы дрожали.
Впервые с момента пробуждения эта дрожь исходила не от холода и не от мышечной усталости. Что-то шевелилось глубоко в груди, под ребрами – там, где раньше царил абсолютный, безмятежный штиль. Словно кто-то бросил тлеющий уголь в сухую траву.
Она посмотрела на темнеющее небо над головой. Тучи расходились, открывая острые, колючие звезды.
Где-то там, выше по склону, среди ледяных ветров карабкался человек, который ненавидел весь мир и самого себя. И этот человек оставил на ней свой огонь.
Лин подобрала бинт, стряхнула пыль и снова принялась за повязку.
***
Холод на северном склоне хребта не просто обжигал – он вгрызался в легкие, вымораживая внутренности при каждом вдохе.
Зуко споткнулся.
Его колено с глухим стуком врезалось в обледенелый гранит, он едва успел выставить руки, чтобы не сорваться лицом на острые камни. Клинки за спиной жалобно звякнули.
– Проклятье… – выдохнул он сквозь сжатые зубы.
Из его рта вырвался не пар – густое, серое облачко дыма с искрами. Он терял контроль над внутренней ци. Слишком много сил ушло на подъем, слишком много энергии сожрала эта бессмысленная, безумная вспышка ярости у термального источника. Тело требовало отдыха, но мозг юноши полыхал лихорадочным, незатухающим пламенем.
«Я никого не защищаю. Ты ударил бы со спины».
Ее слова звенели в его черепе, отдаваясь пульсирующей болью в висках.
Она встала между ним и Аватаром. Не ради спасения принца Огня, нет – она сделала это просто потому, что удар монаха показался ей «неправильным». Для нее не существовало сторон. Не существовало войны.
– Сумасшедшая… полоумная девчонка… – бормотал Зуко, с трудом поднимаясь на ноги и опираясь плечом о ледяную скалу. – Лучше бы ты позволила ему сбросить меня. Лучше бы ты сгорела там, на платформе…
Но память о ее пальцах на его щеке не исчезала.
Она въелась в его изуродованную плоть. Шрам, который ныл и зудел последние три года при каждой перемене погоды, сейчас молчал. Там, где ее холодная ладонь коснулась стянутых рубцов, кожа казалась странно гладкой, обновленной. Словно она забрала часть его вечного пожара себе.
– Принц Зуко!
Голос прозвучал из темноты ущелья, мягкий, спокойный и совершенно неуместный среди этого мертвого камня.
Из-за поворота тропы показалась грузная фигура. Генерал Айро, укутанный в три слоя шерстяных плащей, вел под уздцы двух ездовых носорогов. Звери шумно фыркали, их широкие морды покрылись белым инеем, но они шли уверенно, привычные к горным переходам.
– Дядя?.. – Зуко выпрямился, мгновенно пытаясь придать лицу непроницаемое, гордое выражение, но предательская дрожь в коленях выдала его с головой. – Что ты здесь делаешь? Я приказал ждать у подножия!
– Приказы племянника – закон для верного генерала, – добродушно отозвался старик, подходя ближе и протягивая юноше тяжелую войлочную накидку. – Но когда племянник убегает в горы среди ночи без теплой одежды и с пустым желудком, долг любящего дяди – нарушить этот закон. Завернись. Твой огонь сейчас тонок, как рисовая бумага.
Зуко хотел огрызнуться, оттолкнуть накидку, доказать, что он не нуждается в опеке. Но пальцы закоченели настолько, что он едва мог сжать их в кулак. Молча, скрипнув зубами, он позволил дяде набросить шерсть себе на плечи.
– Ты нашел их? – тихо спросил Айро, пока Зуко жадно припадал к фляге с теплым имбирным настоем.
– Нашел.
– И Аватар?..
– Сбежал. Как всегда.
Зуко опустил флягу, вытирая губы тыльной стороной ладони. Он не стал рассказывать про Аанга. Не стал говорить про гейзер, про расколотую плиту. И самое главное – он не сказал ни слова о девушке.
Но Айро не нужно было ничего объяснять. Старый генерал подошел вплотную, вглядываясь в лицо принца при тусклом свете восходящей луны. Его добрые, заплывшие морщинами глаза скользнули по багровому шраму юноши.
– Твое лицо, Зуко, – негромко произнес старик. – Боль отступила?
Принц дернулся, словно его поймали на воровстве.
– О чем ты говоришь? Ничего не отступило! Холод просто заморозил нервы!
– Холод не успокаивает след священного пламени Агни Кай, – мягко возразил Айро. Он положил широкую, мозолистую ладонь на здоровое плечо племянника. – Только принятие или чистый покой способны усмирить такой ожог. Ты встретил ее снова, не так ли? Мага Воздуха.
Зуко отвернулся, глядя вниз, туда, где в туманной глубине ущелья прятались термальные источники.
– Она не человек, дядя. Она призрак. У нее глаза как у мертвого сокола. Она смотрит на меня и не видит принца. Не видит врага. Она даже имени своего толком не знает.
– Тот, кто потерял все, часто видит мир яснее тех, кто обременен титулами и клятвами, – задумчиво произнес старик, глядя на звезды. – В древних свитках говорилось, что первые маги Воздуха учились своему искусству у летающих зубров, отрешаясь от земных привязанностей. Они становились как сам ветер – ничьими. Их нельзя было поймать в сеть, нельзя было сжечь, потому что огонь горит лишь до тех пор, пока есть чему гореть.
– Я сожгу ее! – выплюнул Зуко, но в его голосе не было прежней стали. Звучало это почти как мольба. – Я схвачу ее вместе с Аватаром! Отец должен увидеть, что я предан ему! Что я сильнее их магии!
Айро тяжело вздохнул и покачал головой:
– Ты ищешь любви в пасти тигроносорога, Зуко. Но даже если ты бросишь к ногам Хозяина Огня сотню магов Воздуха… вернет ли это твой собственный покой?
– Мой покой – это моя честь! – отрезал принц, сбрасывая руку дяди и хватаясь за поводья ближайшего носорога. – Мы выступаем в обход хребта. Они направляются к Северному полюсу. Там флот адмирала Джао уже готовит блокаду. Мы перехватим их у ледяных врат.
Он взлетел в седло, не дожидаясь ответа, и резко ударил пятками в бока зверя. Носорог глухо взревел и тяжело двинулся вперед по узкой тропе над пропастью.
Айро остался стоять на ветру, глядя вслед удаляющемуся всаднику.
– Берегись, мальчик мой, – прошептал старик в темноту. – Ветер может раздуть пламя, но он же может развеять его пепел по пустоте…
***
Утро над плато занялось мутное, белесое, пахнущее близким бураном.
Лагерь собирался в тягостном, давящем молчании. Никто не шутил. Сокка угрюмо перевязывал тюки с припасами, проверяя каждую веревку по три раза, словно от этого зависела их жизнь. Катара методично наполняла бурдюки водой из чистого ручья, демонстративно не глядя в сторону Лин.
Аанг сидел на холке Аппы, сгорбившись, натянув капюшон до самого носа. Его спина была неподвижной, как каменное изваяние.
Лин подошла к зубру последней.
Ее рука была туго забинтована: она справилась сама, криво завязав узел зубами. Пальцы плохо слушались, но отек спал, оставив после себя лишь синюшные полосы под кожей. Она легко, без видимого усилия оттолкнулась от земли, используя едва заметный восходящий ток воздуха, и мягко опустилась на борт седла.
Аппа даже не шелохнулся.
– Мы летим через перевал, – не оборачиваясь, бросил Аанг. Его голос был хриплым, плоским. – Набор высоты будет максимальным. Держитесь.
– Аанг, может, сделаем крюк? – робко предложил Сокка, залезая следом. – Тучи с севера выглядят так, будто духи решили высыпать на нас весь прошлогодний снег разом.
– Нет, – отрезал монах. – Мы потеряли слишком много времени. Зуко идет по пятам. Если мы задержимся в царстве Земли, нас перехватят гарнизоны. Мы уходим на Север прямо сейчас.
Он взмахнул поводьями:
– Аппа, хип-хип!
Зубр издал низкий, вибрирующий рев, напряг могучие мышцы и оторвался от вулканических плит.
Ветер мгновенно подхватил исполинское тело зверя. Плато с его парящими трещинами, базальтовыми развалинами и черными камнями стремительно провалилось вниз, растворяясь в серой мгле.
Воздух становился холоднее с каждой секундой. Это был уже не горный сквозняк – это было ледяное дыхание бескрайних полярных пустошей, надвигавшихся с севера. Мелкая, колючая снежная крупа начала сечь лицо, застревая в ресницах, покрывая мех Аппы тонкой серебристой коркой.
Лин сидела на своем привычном месте – на самом краю корзины, свесив ноги наружу.
Она закрыла глаза.
Вместо мыслей в голове стоял мерный, глубокий гул. Ветер обтекал ее тело, проникал сквозь поры выцветшего платья, холодил обожженное запястье.
И вдруг, среди этого ледяного свиста, в ее сознании что-то щелкнуло.
Это не было мыслью. Это был звук.
*Дзинь.*
Чистый, хрустальный звон колокола. Не тревожный набат, а мерный, протяжный удар ритуального гонга на рассвете.
Лин вздрогнула. Ее пальцы судорожно вцепились в плетеный борт седла.
Перед закрытыми глазами вспыхнула ослепительная белизна. Но это был не туман геотермального ущелья. Это были залитые утренним солнцем террасы из белого мрамора, парящие над бездонной пропастью. В воздухе пахло не серой – пахло цветущим горным жасмином и благовониями из коры сандалового дерева.
*– Лин! Ты опять сидишь на карнизе без страховки! Наставник Гьяцо увидит – заставит чистить загоны для бизонов до самого солнцестояния!*
Голос. Детский, звонкий, наполненный беззаботным, чистым смехом.
Перед ней стоял мальчик. Без стрел на руках – только маленькая синяя точка на макушке, знак послушника первой ступени. Он держал в руках деревянную дощечку для игры в аэробол, а из его широких рукавов торчали сушеные персики, украденные с монастырской кухни.
*– Лин, ну спускайся! Ветер сегодня идеальный, северный поток только зарождается! Если мы взлетим сейчас, успеем догнать стаю диких журавлей над долиной Патола!*
Она видела его лицо. Круглое, с щербинкой между передними зубами, перепачканное сладкой персиковой смолой. Живое. Настоящее.
*– Аанг… – попыталась сказать она во сне или в видении.*
Но в следующее мгновение небо над мраморными террасами почернело.
Солнце не зашло – его словно выжгло изнутри. С неба посыпался не снег. Посыпался тяжелый, жирный, червеобразный пепел. Воздух мгновенно раскалился докрасна, запах жасмина сменился удушливой вонью горящей плоти и плавящегося камня.
Где-то внизу, на нижних ярусах храма, закричали десятки голосов. Раздался рев чудовищного пламени, вспыхнули деревянные галереи, многовековые свитки библиотеки разлетелись горящими птицами по ущелью.
Мальчик перед ней исчез.
На его месте стояла стена огня. Багрового, беспощадного, чужого.
И сквозь этот ревущий ад к ней тянулась рука. Не детская ладонь послушника – тяжелая, закованная в железо рука, объятая золотым пламенем, на пальцах которой плясала смерть.
*«Я найду тебя!»*
Лин распахнула глаза, судорожно втянув ледяной воздух ртом.
Ее грудь вздымалась, сердце колотилось о ребра с такой силой, будто хотело пробить кости. По лбу, несмотря на мороз, тек холодный пот, мгновенно замерзая на щеках мелкими льдинками.
– Лин?
Она медленно повернула голову.
Аанг стоял позади нее, ухватившись за веревочную перетяжку. Буран вокруг них усилился – мир превратился в ревущую белую кашу, сквозь которую бизон пробивался с глухим, натужным мычанием. Катара и Сокка спали в глубине корзины, укрывшись всеми одеялами, спасаясь от разреженного ледяного воздуха.
Аанг смотрел на нее. В его глазах больше не было злости – только глубокая, смертная тревога.
– Что с тобой? – спросил он, перекрикивая вой ветра. – Ты… ты побледнела. Твое дыхание сбилось. Я почувствовал возмущение в потоке.
Лин смотрела на него.
На его лицо. Теперь она видела его иначе. Она знала эту щербинку между зубами, хотя сейчас зубы мальчика были плотно сжаты. Она помнила запах тех персиков. Помнила, как прятала его за широкими рукавами своего балахона, когда старый монах с бамбуковой тростью искал воришку на восточной террасе.
Память вернулась не целиком. Это был лишь осколок, острый, как ледяной шип, вонзившийся прямо в сердце.
Она действительно была там. Она была его названной сестрой. Тем человеком, который должен был держать его за руку, когда мир полетел в пропасть.
– Персики, – одними губами произнесла она.
Аанг замер. Ветер трепал его капюшон, бросая снег в лицо, но мальчик даже не моргнул.
– Что?..
– Ты прятал сушеные персики в рукавах, – ее голос дрожал, чужой, ломкий, впервые за все время звучащий не ровно, а по-человечески. – На третьем ярусе. Перед утренней медитацией. Наставник Гьяцо заставил тебя подметать лестницу Тысячи Ступеней, а я… я принесла тебе кувшин с талой водой.
Посох выпал из рук Аанга.
Деревянное древко со стуком покатилось по дну корзины, но мальчик даже не посмотрел на него.
Его лицо дрогнуло. Глаза распахнулись так широко, что в них отразилось все серое, бушующее небо перевала. Губы беззвучно шевельнулись один раз, другой…
– Лин… – это был не крик. Это был полузадушенный стон.
Он рухнул на колени прямо перед ней, в ледяную снежную кашу на дне седла, и обеими руками вцепился в подол ее платья.
– Ты вспомнила. Ты… духи милосердные… ты вспомнила!
Слезы хлынули из его глаз, мгновенно замерзая на ветру, превращаясь в белые ледяные дорожки. Он уткнулся лицом в ее колени, сотрясаясь от рыданий, которые сдерживал сто долгих лет. Вся боль покинутого храма, весь ужас одиночества последнего выжившего, вся невыносимая вина перед своим народом – все это выливалось сейчас наружу, в эту мокрую шерсть, в эти холодные ладони.
Лин медленно, осторожно опустила руки.
Ее пальцы коснулись его выбритой головы. Она гладила синюю татуировку стрелы, чувствуя под ладонью тепло его кожи.
Да. Она вспомнила.
Она вспомнила, как любила этого несносного, вечно смеющегося мальчишку. Вспомнила, как обещала наставникам присматривать за ним, когда Совет решил объявить его Аватаром.
Но вместе с персиками и мраморными террасами в ее память ворвался огонь.
Тот самый огонь, который сжег ее дом. Тот самый огонь, который сейчас гнал их сквозь буран на ледяной край света.
И рука.
Рука, которая сжимала ее запястье вчера ночью.
Лин подняла правую руку и посмотрела на скрюченные пальцы под бинтами.
Ожог Зуко больше не был просто раной. Он стал мостом.
Страшным, уродливым мостом между тем пеплом, в который превратилось ее прошлое, и тем пожаром, который бушевал в настоящем. Она вспомнила, кто она такая. Но эта память не принесла покоя. Она лишь сделала пустоту вокруг еще глубже.
– Я помню, Аанг, – тихо сказала она, глядя сквозь метель куда-то на юг, где за ледяными пиками остался их преследователь. – Я все помню.
– Мы вернемся домой, – всхлипывал монах, не поднимая головы, крепче сжимая ее колени. – Мы победим Хозяина Огня, мы отстроим храмы, мы найдем других зубров… Мы все исправим, Лин! Я обещаю тебе!
Лин не ответила.
Она продолжала гладить его по голове, чувствуя, как ветер рвет полы ее платья.
Исправить? Прошлое нельзя было исправить. Его можно было только сжечь до конца или позволить ветру развеять остывший пепел.
А впереди, сквозь разрывы снежной бури, уже вставали исполинские ледяные торосы Северного океана. Белый, безжизненный край вечной мерзлоты, где пламя должно было замерзнуть навсегда.
Но Лин знала: огонь, который идет за ними по пятам, не замерзнет.
Потому что этот огонь питался не дровами и не маслом.
Он питался ее собственным дыханием. И пока она дышала этим ледяным ветром, пламя изгнанного принца будет следовать за ней до самого края мира.