← Назад к обзору

Сын

Гимн для юного принца

Неделя после зачистки подпольной лаборатории в промзоне Инчхона пролетела на удивление тихо.

Сеул медленно залечивал раны, о которых рядовые граждане даже не догадывались. Благодаря моим теням сорок семь искалеченных детей были доставлены в закрытый медицинский стационар гильдии «Аджин», где лучшие целители страны, усиленные магией бездны, день за днем вычищали из их крошечных вен ядовитые химикаты. Те, кто финансировал этот кошмар, — сенаторы, продажные генералы Ассоциации и теневые инвесторы — за последние семь дней внезапно и без лишнего шума покинули этот мир. У кого-то во сне остановилось сердце, кто-то сорвался с яхты во время ночной прогулки, чья-то машина без видимых причин потеряла управление на пустой трассе. Смертные следователи списывали всё на череду трагических случайностей.

Игрис и его ночные убийцы выполнили приказ с ювелирной точностью. Ни один виновный не ушел от возмездия.

В пентхаусе наконец воцарился привычный, ленивый утренний покой.

Солнце заливало полированный светлый паркет гостиной теплыми лучами. Стена, которую неделю назад разнесло в щепки во время нападения химеры, была восстановлена настолько безупречно, что даже опытный эксперт не нашел бы следов ремонта. Я сидел на широком мягком диване, лениво листая свежие отчеты о пространственных разломах на планшете. Мой рост в метр девяносто два заставлял любую стандартную мебель казаться миниатюрной, но этот диван делали на заказ под мои габариты, так что я мог комфортно вытянуть ноги.

В ванной комнате стих шум льющейся воды. Раздался глухой щелчок замка, тяжелая матовая дверь распахнулась, и в коридор вырвалось густое облако ароматного теплого пара, пахнущего цитрусом и мятой.

Спустя минуту в гостиную неторопливой, бесшумной походкой вошел Юки.

На нем не было ничего, кроме свободных темно-серых спортивных штанов из мягкого хлопка. Белое махровое полотенце небрежно висело на его шее, а концы смоляных, влажных волос падали на лоб, прикрывая брови.

Я машинально окинул сына внимательным, сканирующим взглядом Монарха.

Ни малейшего следа травм. Раздробленные кости левого предплечья, которые еще семь дней назад торчали сквозь кожу, срослись идеально ровно. Ни трещин, ни спазмов, ни остаточного напряжения в связках. Его фарфоровая кожа, гладкая и светлая, словно у античной статуи, чисто сияла в утреннем свете.

В свои шестнадцать Юки уже сформировался в потрясающе сложенного воина. Широкие плечи, сухая, рельефная мускулатура груди и пресса, длинные мышцы рук — в нем не было излишней массы тяжеловеса, но каждый грамм его тела был создан для сокрушительной скорости и резких, смертоносных ударов. Аристократичные черты моего лица гармонично переплетались в нем с неуловимой мягкостью покойной Ханны.

Но главным, как и всегда, оставались глаза. Огромные, прозрачные, цвета высокого весеннего неба, они смотрели на мир с удивительной ясностью. На обоих его запястьях тускло мерцали матовые наручи из бездны, с которыми он не расставался даже в душе.

Юки подошел к дивану, стянул полотенце с шеи, взъерошил свои черные волосы с коротко подбритыми висками и рухнул на противоположный край, закинув босые ноги на журнальный столик.

– Доброе утро, пап, – лениво протянул он, запрокинув голову на мягкую спинку.

– Доброе, – я отложил планшет в сторону и слегка прищурил свои серые глаза, похожие на грозовую тучу. – Вижу, рука больше не беспокоит?

– Вообще ни капли, – Юки покрутил левой кистью, сжал кулак, и на его коже на долю секунды проступила голубая руническая сетка. – Твоя регенерация — читерская штука. Даже шрама не осталось. Хотя тот удар должен был оторвать мне руку к чертовой матери.

– В следующий раз будешь внимательнее следить за дистанцией, когда противник использует антимагию, – наставительно заметил я, но в моем тоне не было строгости. Только бесконечное отцовское облегчение от того, что мой мальчик снова цел, здоров и полон сил.

Юки вздохнул, помолчал пару секунд, разглядывая лепнину на высоком потолке, а затем повернул ко мне голову. На его красивом лице появилось странное, непередаваемое выражение — смесь глубокого недоумения, легкого шока и едва сдерживаемого нервного смеха.

– Пап… – начал он, почесав затылок.

– Что такое?

– Слушай… Твои тени. Они, конечно, крутые воины, спасают жизни, преданы до гроба и всё такое… Но они же абсолютно, наглухо поехавшие. Ты в курсе?

Я удивленно вскинул бровь:

– С чего вдруг такие выводы, сын? Кто тебя обидел? Беру снова пытался навязать тебе меню императорского двора эпохи Чосон?

– Если бы только меню, – Юки сел прямо, скрестив ноги по-турецки, и уставился на меня своими сапфировыми глазами. – Позавчера вечером, пока ты был на совете Ассоциации, я решил потренироваться. Ну, помнишь, ты показывал, как уплотнять теневой шаг на длинных дистанциях? В пентхаусе потолки хоть и высокие, но развернуться негде. Вот я и открыл врата в твой теневой мир. Подумал: попрыгаю по базальтовым скалам, поотрабатываю связки с хлыстом, разомнусь на пустых равнинах.

Я кивнул, слушая его с нарастающим любопытством. Теневое измерение было безграничным пространством, где квартировала моя многомиллионная армия. Юки имел туда полный доступ по праву крови — тени признавали его безоговорочно.

– Ну и вот, – продолжил парень, эмоционально взмахнув руками. – Я прыгнул через разлом, но сместился чуть дальше обычного тренировочного плато. Вышел где-то на третьем хребте за Черной цитаделью. Иду себе спокойно, никого не трогаю… и вдруг слышу грохот. Гул такой, будто землетрясение начинается. Барабаны бьют, земля дрожит, пыль столбом. Я сначала подумал — бунт или монстры прорвались. Забираюсь на утес, выглядываю… и у меня челюсть падает прямо в пропасть.

Юки закрыл лицо ладонями, издав сдавленный стон, а затем сквозь пальцы посмотрел на меня:

– Пап, ты давно заглядывал в долину за тронным залом?

– Несколько месяцев, – честно признался я. – После победы над Правителями там не происходило ничего важного. Солдаты обычно стоят гарнизоном или патрулируют пустоши. А что там?

– Что там?! – Юки нервно хохотнул. – Там, черт возьми, возвели колоссальный храмовый комплекс! Из цельного черного базальта, обсидиана и фиолетовых кристаллов маны! Высотой этажей в сорок! И ладно бы просто храм… Пап, по центру этой циклопической площади стоят две циклопические статуи!

Я замер, чувствуя, как внутри зарождается смутное, нехорошее подозрение:

– Какие статуи?

– Твоя и моя! – выпалил Юки, округлив глаза. – Ты там стоишь в полных доспехах Монарха, плащ развевается, в руках клинки размером с крейсер, взгляд такой грозный, будто ты собираешься распылить галактику на атомы! А рядом с тобой — я! Причем скульптор, видимо, вдохновлялся какими-то древними фресками: у меня там плечи шире, чем у Железного, браслеты полыхают настоящим огнем, а за спиной крылья из чистой плазмы! И знаешь, что самое жуткое?

– Боюсь представить, – пробормотал я, уже догадываясь, чьих лап это было дело.

– Вокруг этого постамента стояли десятки тысяч теней! – Юки понизил голос до драматического шепота, активно жестикулируя. – Высшие орки Клыка лупили в гигантские костяные барабаны так, что небо трещало! Теневые маги жгли фиолетовые благовония из смолы каких-то адских деревьев — вонь стояла на всю долину! Железный стоял в первом ряду и бил кулаком в щит, выбивая ритм! А во главе всей этой процессии… стоял Беру!

Юки встал с дивана и в красках изобразил позу королевского муравья: выгнул спину, воздел руки к потолку и зашипел, пародируя фальцет нашего генерала:

– «О, дети бездны! Преклоните свои ничтожные колени перед величием Создателя! И узрите свет, что ведет нас сквозь эпохи — Сияющего Наследника, Юного Принца Небесной Чистоты и Сокрушительного Грома!»

Сын рухнул обратно на диван, тяжело дыша и глядя на меня с немым укором:

– Пап… Они скандировали это хором. Десятки тысяч глоток. «Славься, Великий Монарх! Славься, Его Бессмертное Наследие!» Они падали на колени, бились лбами о гранит, а Беру… Беру рыдал! Настоящими черными слезами! Он кричал, что день, когда я сломал ту химеру в гостиной, должен быть объявлен священным праздником очищения плоти!

В комнате повисла тишина.

Я сидел неподвижно, медленно переваривая услышанное. Перед моим мысленным взором предстала эта картина: монументальный архитектурный шедевр, воздвигнутый втайне от меня, и многотысячная армия нежити, истово поклоняющаяся шестнадцатилетнему подростку в трениках под предводительством полубезумного муравья-переростка.

Внутри меня боролись два чувства.

С одной стороны, вековая гордость правителя и абсурдность ситуации вызывали непреодолимое желание расхохотаться в голос — так, чтобы задрожали стекла в окнах. С другой стороны, статус грозного Теневого Монарха требовал хоть какого-то подобия дисциплины.

– И… что ты сделал? – спросил я, изо всех сил сохраняя каменное выражение лица.

– А что я мог сделать?! – Юки всплеснул руками. – Я попытался тихо свалить через теневой шаг! Сделал шаг назад, наступил на какой-то обломок, он хрустнул… Беру мгновенно повернул голову на сто восемьдесят градусов. Увидел меня. И знаешь, что он заорал? «СВЯЩЕННОЕ ЯВЛЕНИЕ ПРИНЦА ПЛОТИ И КРОВИ! ОН УСЛЫШАЛ НАШИ МОЛИТВЫ!» И вся эта орда рванула ко мне с распростертыми объятиями!

Юки передернул плечами, скривившись:

– Игрис… Даже Игрис, пап! Твой самый благоразумный, самый холодный рыцарь! Он стоял там по стойке смирно, держал шелковое знамя с моим гербом и, когда я проходил мимо, приложил кулак к панцирю и торжественно пробасил: «Молодой господин, ваша осанка в камне передана с абсолютной точностью, мы лично контролировали скол каждой грани». Я думал, я со стыда сгорю прямо там, на базальте! Я оттуда вылетел быстрее, чем от той химеры в Инчхоне!

Я не выдержал.

Низкий, бархатный смех вырвался из моей груди, заполнив собой светлую гостиную. Я смеялся открыто, запрокинув голову, чувствуя, как уходит остаток недельного напряжения. Мои серые грозовые глаза потеплели, наполнившись искренним весельем.

– Эй, тебе смешно?! – возмутился Юки, хотя в уголках его небесно-голубых глаз тоже заплясали озорные искорки. – Они мне культ личности устроили в загробном мире! А если кто-то из людей случайно туда провалится? Что они подумают?!

– В мой мир никто не провалится без моего разрешения, – отсмеявшись, мягко произнес я. Затем выпрямился, и выражение моего лица стало чуть строже. – Но с генералом мы сейчас побеседуем.

Я опустил взгляд на тень у подножия дивана.

– Беру.

Тьма под журнальным столиком забурлила мгновенно.

Из черного провала, словно чертик из табакерки, вынырнул бывший монарх муравьев. Он не просто появился — он материализовался в глубочайшем земном поклоне, распластавшись по ковру, прижав когтистые лапы к груди и трепеща всем своим хитиновым панцирем от благоговения.

– МОЙ ВЛАДЫКА! – благоговейно прошипел Беру, и его голос сочился патокой преданности. – Величайший из сущих! Вы призвали своего ничтожного червя! Чем я могу послужить трону тьмы и его драгоценному побегу?

Юки закатил глаза и тихо фыркнул, отвернувшись к окну.

Я медленно наклонился вперед, положив локти на колени и сцепив пальцы в замок. Мой взгляд грозовой тучи тяжело опустился на затылок муравья.

– Беру, – негромко, вкрадчиво произнес я. – Мой сын только что поведал мне весьма занимательную историю. О долине за Черной цитаделью. О грандиозном строительстве. О сорокаэтажных статуях и хоровых песнопениях.

Муравей на мгновение замер. Его фасеточные глаза блеснули паническим светом, челюсти нервно клацнули, но затем фанатичная гордость пересилила страх перед моим гневом. Он поднял голову, и в его взгляде читался абсолютный, непоколебимый экстаз праведника:

– Мой Монарх! Это не просто стройка! Это Храм Вечного Наследия! Святилище нерушимой преемственности бездны!

Беру прижал лапу к грудине, где пульсировало ядро маны, и заговорил с пафосом оперного трагика:

– Как мы могли молчать?! После того как молодой господин Юки, отринув слабость смертной плоти, единым махом сокрушил богомерзких еретиков в Инчхоне! Как он защитил невинные души! В нем полыхает ваше величие, мой господин! Ваши солдаты рыдали от счастья! Игрис лично вытесывал из обсидиановой скалы лезвие меча для статуи юного принца! Клык три ночи напролет зачаровывал руны вечного сияния! Мы обязаны славить день, когда кровь Монарха явила свою истинную мощь!

– Беру, – перебил его Юки, скрестив руки на груди. – Вы из меня живого идола слепили. Я в старшую школу хожу, мне шестнадцать лет! У меня на следующей неделе контрольная по тригонометрии, а вы мне поете гимны о «сокрушительном громе безмолвия»!

– Тригонометрия смертных — тлен и пыль под вашими стопами, юный принц! – яростно зашептал Беру, сверкая глазами. – Ваши расчеты траекторий клинка превосходят всю жалкую науку этого мира!

– Довольно, – оборвал я генерала тихим словом.

Аура в комнате едва заметно сгустилась, и муравей тут же захлопнул пасть, вжав голову в плечи и преданно уставившись в пол.

Я посмотрел на своего верного слугу. Злиться на него было невозможно. Беру был монстром, рожденным для убийства, но Система и моя собственная воля перековали его в существо, чья преданность граничила с безумием. Для него Юки был не просто сыном господина — он был живым доказательством того, что род Теневого Монарха никогда не угаснет, что бессмертие обрело смысл и продолжение.

– Статуи оставить, – произнес я после недолгой паузы.

Юки удивленно вскинул брови:

– Пап?!

– Архитектура моего мира принадлежит моим солдатам, – ровно продолжил я, едва сдерживая улыбку при виде вытянувшегося лица сына. – Если им нужно место, где они могут выразить свою верность династии, пусть оно будет. Но…

Я вновь перевел леденящий взгляд на Беру:

– Песнопения прекратить. Барабаны убрать. Если я еще хоть раз узнаю, что вы отвлекаете моего сына от тренировок своими религиозными процессиями или смущаете его дурацкими титулами вроде «Принца Небесной Чистоты»… Беру, я лично отправлю тебя на месяц чистить доспехи всей тяжелой пехоты вручную. Без использования маны. Зубной щеткой.

У муравьиного короля от ужаса задрожали усики. Перспектива драить миллион лат обычной щеткой была для высшего генерала страшнее удара божественного меча.

– С-слушаюсь, Мой Монарх! – истово закивал он, стукаясь лбом о паркет. – Никаких песнопений! Тишина и покой для юного господина! Мы будем почитать его безмолвно! В глубине наших темных сердец!

– Исчезни, – махнул я рукой.

Беру испарился в тени так стремительно, будто его смыло ураганом.

В гостиной снова воцарилась тишина.

Я повернулся к сыну. Юки сидел, привалившись к спинке дивана, и смотрел на пустое место, где только что лежал муравей, с выражением абсолютного шока. Затем медленно перевел взгляд на меня.

– «Оставить статуи»? – переспросил он с сарказмом. – Серьезно, пап? Ты поощряешь этот маразм?

– Юки, – я мягко улыбнулся, глядя в его невероятные сапфировые глаза. – Моя армия бессмертна. Они не едят, не спят, не знают человеческих радостей. Их единственная цель, их единственная радость — служить нам. Когда Ханна ушла… они видели мою пустоту. Они помнят, как этот мир едва не обратился в пепел от моего горя. А потом появился ты.

Я протянул руку и взъерошил его влажные черные волосы, окончательно разрушив подобие прически. Юки привычно фыркнул, но не отстранился.

– Ты дал им надежду, сын. Ты показал им, что у тьмы есть будущее. Не холодное и мертвое, а живое. С глазами цвета утреннего неба. Так что потерпи их чудачества. В конце концов… сорокаэтажная статуя — это неплохой подарок на шестнадцатилетие. Куда лучше нового смартфона.

Юки замер.

Вся его напускная подростковая ирония мгновенно растаяла. Он посмотрел на меня, и в глубине его небесных глаз мелькнуло то самое тихое, взрослое понимание, которое так редко встречается у смертных его возраста. Он вспомнил мать. Вспомнил ту жертву, благодаря которой он появился на свет. И понял, почему эти чудовища из преисподней так отчаянно тянулись к его свету.

– Ладно, – тихо выдохнул парень, улыбнувшись уголком губ. – Пускай стоит. Но если Беру еще хоть раз назовет меня «Сияющим Наследником Грома» при моих школьных друзьях… я натравлю на него мамину кошку.

– Договорились, – хмыкнул я. – А теперь марш одеваться. Ты обещал помочь мне с разбором архивных документов гильдии, а потом мы идем в город.

Юки легко вскочил на ноги, потянулся всем телом, демонстрируя безупречную пластику пробужденного высшего ранга, и весело подмигнул мне:

– За мороженым?

– За мороженым, – подтвердил я, глядя на своего сына.

Он развернулся и побежал в свою комнату, насвистывая какую-то дурацкую современную мелодию.

Я откинулся на спинку дивана, чувствуя, как внутри разливается глубокое, нерушимое умиротворение. Пусть в моем теневом мире стоят циклопические памятники. Пусть Беру слагает безмолвные оды.

Здесь, под мирным солнцем Сеула, жил мой мальчик. Живой, дерзкий, теплый и бесконечно любимый. И ради этой улыбки я был готов позволить целой вселенной пасть на колени перед его именем.