← Назад к обзору

связь

Пепел и кружево

Утро в Гамбурге не принесло облегчения. Оно ворвалось в комнату через щели в шторах холодным, хирургически точным светом, обнажая беспорядок: скомканные простыни, перевернутый стакан воды на прикроватной тумбе и серые тени под глазами Билла. Билл проснулся первым от того, что каждое движение отзывалось в теле тупой, ноющей пульсацией. Мышцы затекли, а кожа казалась слишком тонкой, почти прозрачной.

Он осторожно повернул голову. Том спал, уткнувшись носом в изгиб плеча Билла. Его дреды разметались по подушке, а лицо, обычно скрытое за маской самоуверенности или агрессии, сейчас выглядело странно беззащитным. Билл затаил дыхание, боясь пошевелиться. В эти редкие минуты затишья он мог просто смотреть на брата, не ожидая удара — эмоционального или физического.

– Я знаю, что ты не спишь, – голос Тома был хриплым, едва различимым в утренней тишине.

Билл вздрогнул. Том не открыл глаз, но его рука, лежавшая на талии Билла, собственнически сжалась, пальцы впились в нежную кожу, заставляя Билла тихо шикнуть от боли.

– Болит? – Том наконец поднял веки. В его взгляде не было жалости, только холодное любопытство, смешанное с чем-то, что Билл привык называть любовью, хотя это слово давно потеряло свой первоначальный смысл.

– Ты же знаешь, что да, – выдохнул Билл, пытаясь отстраниться, но Том притянул его обратно.

– Не дергайся. Я хочу посмотреть, что я оставил.

Том бесцеремонно откинул край одеяла. На бледных бедрах и животе Билла уже начали расцветать темные, багрово-синие пятна — следы вчерашней «близости». Билл почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Это было красиво и уродливо одновременно. Это была их общая метка, доказательство того, что они все еще чувствуют хоть что-то в этом стерильном мире шоу-бизнеса и бесконечных вспышек камер.

– Слишком ярко, – прошептал Билл, глядя на свои синяки. – Гримерам придется попотеть перед съемкой.

– Пусть работают, – Том усмехнулся, проводя большим пальцем по самому крупному следу на бедре Билла. – За это им и платят. А это, – он надавил чуть сильнее, заставляя Билла выгнуться в спине, – цена твоего вчерашнего «хочу».

– Я не жалею, – Билл закусил губу, глядя прямо в глаза брату. – Никогда не жалею, Том.

– В этом твоя проблема, Билл. Ты наркоман, и твоя доза — это крайность.

Том поднялся с кровати, не заботясь о наготе. Он прошел к окну и резко дернул шторы. Свет ударил по глазам, и Билл зажмурился, пряча лицо в ладонях. Ему казалось, что без этой защитной темноты он рассыплется, превратится в пыль, которую Том просто выметет из комнаты.

– Вставай, – бросил Том через плечо. – Через два часа у нас интервью. Ты должен выглядеть как рок-звезда, а не как жертва кораблекрушения.

– Помоги мне, – Билл протянул руку, его голос дрожал.

Том замер у окна. На мгновение его плечи напряглись, и Биллу показалось, что брат сейчас развернется и просто уйдет, оставив его одного справляться с этой ломотой во всем теле. Но Том вернулся. Он подошел к кровати, подхватил Билла под мышки и рывком поставил на ноги. Билл покачнулся, его колени подогнулись, и он невольно вцепился в предплечья Тома.

– Держись за меня, – проворчал Том, хотя в его движениях появилась неожиданная аккуратность. – Всегда приходится тебя собирать.

– Потому что ты меня и ломаешь, – ответил Билл, уткнувшись лбом в плечо брата.

В ванной комнате было жарко от пара. Том включил воду, настраивая температуру, а Билл сидел на краю мраморной столешницы, наблюдая за ним. Зеркало запотело, скрывая их отражения, превращая их в два размытых силуэта, сливающихся в один.

– Зайди, – Том кивнул на душевую кабину.

Вода обжигала. Билл вскрикнул, когда первые струи коснулись расцарапанной спины. Он прижался к кафельной плитке, чувствуя, как дрожь бьет его изнутри. Том вошел следом, загораживая собой выход. Он взял мочалку, намылил ее и начал медленно водить по телу Билла. Это не было лаской. Это было похоже на ритуал очищения, где каждое движение было выверенным и жестким.

– Ты слишком много думаешь, Билл, – Том смыл пену с его плеч. – Твоя голова — это помойка из страхов и амбиций.

– А твоя? – Билл поднял голову, позволяя воде стекать по лицу. – О чем думаешь ты, когда смотришь на меня? Когда делаешь мне больно?

Том замолчал. Он отбросил мочалку и прижал Билла к стене душа. Вода шумела, заглушая все остальные звуки.

– Я не думаю, – Том наклонился к самому его уху, обжигая дыханием. – Я просто чувствую, как ты вибрируешь под моими руками. Я чувствую, что ты — это я, только вывернутый наизнанку. И когда мне больно, я хочу, чтобы ты это разделял.

– Но тебе не больно, Том, – прошептал Билл, проводя ладонью по мокрой груди брата. – Ты стена. Ты кремень.

– Ошибаешься, – Том перехватил его руку и прижал ее к своему сердцу. Оно билось ровно, но тяжело, словно каждый удар стоил ему огромных усилий. – Быть твоим отражением — это самая большая боль, которую можно представить. Потому что я вижу в тебе всё то, что ненавижу в себе. Твою слабость, твою жажду внимания, твою бесконечную потребность в любви.

Билл закрыл глаза. Он чувствовал, как пар наполняет легкие, как мир за пределами этой кабины перестает существовать. Были только они — два сломанных механизма, которые могли работать только в сцепке друг с другом.

– Мы монстры, Том? – спросил Билл, открывая глаза.

– Мы — Каулитцы, – Том усмехнулся своей фирменной кривой улыбкой. – Это почти одно и то же.

Когда они вышли из ванной, в номере уже стоял завтрак, принесенный ассистентами. Запах кофе и свежей выпечки казался чужеродным после того, что произошло между ними. Билл накинул шелковый халат, плотно запахнув его, чтобы скрыть следы ночи. Том же просто натянул свои широкие штаны, оставаясь с голым торсом.

– Ешь, – Том пододвинул к нему тарелку с фруктами. – Тебе нужны силы.

– У меня нет аппетита, – Билл отвернулся к окну. Гамбург внизу жил своей жизнью: машины, люди, суета. Никто из них не знал, какая драма разыгрывается в этом люксе на десятом этаже.

– Билл, не зли меня, – голос Тома стал опасно тихим. – Ты съешь это, потом мы поедем на студию, и ты будешь улыбаться так, будто ты самый счастливый человек на свете. Понял?

Билл медленно повернулся. В его глазах вспыхнул протест, но он тут же угас, подавленный волей Тома. Он взял кусочек ананаса и медленно проглотил его, чувствуя, как кислый сок раздражает горло.

– Хороший мальчик, – Том подошел сзади и положил руки ему на плечи. Его пальцы начали массировать затекшие мышцы, и Билл невольно расслабился. – Вечером будет легче.

– Вечером мы снова будем уничтожать друг друга? – Билл горько усмехнулся.

– Вечером мы будем лечить раны, которые нанесли днем, – поправил его Том.

Машина ждала их у черного входа. Билл надел огромные солнечные очки, скрывая уставшие глаза, и натянул капюшон толстовки. Том шел рядом, его походка была расслабленной, почти ленивой, но Билл знал: брат начеку. Он всегда был начеку, охраняя их общую тайну от любопытных глаз.

Интервью проходило в душной студии, залитой светом софитов. Журналистка, молодая женщина с восторженным взглядом, задавала банальные вопросы о новом альбоме, о туре, о вдохновении. Билл отвечал на автомате, рассыпая дежурные шутки и улыбки. Том сидел рядом, иногда вставляя короткие реплики, и его рука как бы невзначай лежала на спинке стула Билла, почти касаясь его шеи.

– Вы так близки, – восторженно заметила журналистка. – Кажется, вы чувствуете друг друга без слов. В чем секрет такой связи?

Билл почувствовал, как пальцы Тома едва заметно сжались на ткани его пиджака.

– Секрета нет, – Билл улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой, в которой не было ни грамма искренности. – Мы просто две половины одного целого. Мы не можем существовать по отдельности.

– Это звучит так романтично! – воскликнула женщина.

Том издал короткий смешок, который больше походил на кашель.

– Романтично? – переспросил он, глядя на журналистку так, что та на мгновение смутилась. – Возможно. Если вы считаете романтичным невозможность дышать без оглядки на другого.

Билл почувствовал, как под пиджаком по спине пробежал холодок. Том играл на грани, он всегда любил дразнить публику, подбрасывая им крупицы правды, завернутые в обертку цинизма.

После интервью их ждала фотосессия. Фотограф требовал больше страсти, больше драмы.

– Билл, прижмись к Тому! Том, обними его жестче, как будто ты не хочешь его отпускать! – кричал он, щелкая затвором камеры.

Билл чувствовал, как руки брата обхватывают его талию, как дыхание Тома щекочет ухо. Это было слишком похоже на то, что происходило в темноте их номера. Биллу стало трудно дышать. Боль в теле, притупленная таблетками, снова начала напоминать о себе.

– Хватит, – прошептал Билл, когда фотограф попросил еще один кадр.

– Еще один, – Том не отпустил его, наоборот, он притянул Билла к себе так близко, что их лица оказались в паре сантиметров друг от друга. – Терпи, Билл. Ты же хотел, чтобы я тебя стер. Вот и стирайся. Перед камерами.

Билл посмотрел в объектив. В этот момент его взгляд был полон такой невыносимой тоски и боли, что фотограф замер. Это был идеальный кадр. Кадр, который фанаты будут разбирать на атомы, ища в нем скрытые смыслы.

Когда всё закончилось, и они наконец остались одни в задней комнате студии, Билл просто опустился на диван, закрыв лицо руками.

– Я больше не могу, Том. Это слишком тяжело.

Том подошел к нему, сел рядом и грубо отнял руки от лица.

– Посмотри на меня, – приказал он.

Билл подчинился. Его глаза были красными, а губы дрожали.

– Мы сами выбрали этот путь, – сказал Том, и на этот раз в его голосе не было жесткости. Только бесконечная усталость. – Мы могли бы быть обычными. Могли бы ненавидеть друг друга и жить в разных городах. Но мы выбрали это. Эту боль, эту зависимость. Так что не ной.

– Я не ною, – Билл выпрямился, пытаясь вернуть себе самообладание. – Я просто... я устал чувствовать всё так остро.

– Тогда перестань чувствовать, – Том притянул его к себе, укладывая голову брата на свое плечо. – Просто будь. Рядом со мной.

Они сидели в тишине, пока за дверью суетились люди, собирая оборудование и обсуждая удачные кадры. В этой маленькой комнате, пропахшей лаком для волос и дешевым кофе, они снова были просто Биллом и Томом. Без грима, без ролей, без публики.

– Том? – позвал Билл через некоторое время.

– М-м?

– Ты правда считаешь, что мы убьем друг друга?

Том долго молчал, перебирая тонкими пальцами подвеску на шее Билла.

– Мы уже это делаем, Билл. Каждый день. По чуть-чуть. Но, честно говоря, я не представляю лучшей смерти.

Билл закрыл глаза, вслушиваясь в стук сердца брата. Боль в теле никуда не делась, она стала частью его самого, привычным фоном, без которого жизнь казалась бы пресной и пустой. Он знал, что вечером они вернутся в отель, и всё повторится. Снова будут шелковые узлы, снова будут резкие слова и грубые прикосновения, снова будет эта сладкая, невыносимая мука.

И он ждал этого. С ужасом и нетерпением.

– Пойдем, – Том встал, увлекая его за собой. – Нас ждут в аэропорту.

– Куда мы летим? – спросил Билл, поправляя одежду.

– Туда, где нас никто не знает, – Том усмехнулся. – Хотя бы на пару дней.

Они вышли из студии, и снова вспышки камер ослепили их. Том крепко держал Билла за локоть, прокладывая путь сквозь толпу. Билл шел следом, чувствуя себя тенью, привязанной к своему хозяину. Он знал, что завтра газеты напишут о их невероятной связи, о их таланте и о том, как они прекрасны.

Никто не напишет о синяках под шелком. Никто не напишет о том, как Биллу было больно. Потому что эта боль была их самым ценным сокровищем, их единственной реальностью, которую они не собирались делить ни с кем.

В самолете, когда огни города остались далеко внизу, Билл наконец уснул, положив голову на плечо Тома. Том смотрел в иллюминатор на темные облака и думал о том, что Билл прав — они монстры. Но в этом мире, полном фальши и лжи, их монструозность была самым честным, что у них было.

Он осторожно поцеловал брата в висок, стараясь не разбудить.

– Спи, малыш, – прошептал он. – Завтра будет новый день. И новая боль. И я обещаю, что буду рядом, чтобы ты мог ее почувствовать.

Самолет летел в темноту, унося их прочь от реальности, в их собственный, закрытый для всех мир, где любовь всегда пахла дождем, дорогим парфюмом и металлическим привкусом крови на губах.