Смертельный потоп и сокровенная Птица часть 2
Шепот костей и пепла
Лес встретил их не привычным гомоном птиц и шелестом листвы, а тягучей, липкой тишиной. Даже кузнечики в высокой траве у границы замолкли, словно прислушиваясь к тяжелому дыханию двух воинов. Разноликий чувствовал, как каждый шаг дается ему с трудом, будто его лапы налились свинцом. Слова Сероликой о том, что Птицеед столкнет его в бездну, вибрировали в его сознании, подобно натянутой жиле.
Птицеед шел чуть впереди, его широкие плечи мерно покачивались, а густая коричневая шерсть все еще была вздыблена на загривке. Он не оборачивался, но Разноликий видел, как нервно подергивается кончик его хвоста. Напряжение между ними можно было потрогать когтем.
– Нам нужно идти прямиком к палатке предводителя, – нарушил молчание Птицеед, не замедляя шага. Его голос звучал глухо, лишенный привычной уверенности. – То, что мы видели... этот кролик... это не просто болезнь или голод. Это осквернение.
– А что насчет Сероликой? – Разноликий перепрыгнул через поваленное бревно, его белая лапа коснулась гнилой коры, и он невольно поморщился. – Ты расскажешь Звездоцапу, что она вернулась?
Птицеед резко остановился и обернулся. Его янтарные глаза в сумерках казались двумя тлеющими углями.
– Она изгнанница, Разноликий. По закону племен мы должны были напасть на нее или привести в лагерь как пленницу. Мы не сделали ни того, ни другого. Если я скажу правду, нас обоих обвинят в предательстве.
– Но она знает что-то важное! – Разноликий сделал шаг вперед, его зеленые глаза сверкнули. – Ты сам видел ее взгляд. Она не просто бродяжничает в руинах, она наблюдает. Она знает про мои сны, Птицеед! Как она может знать то, что происходит внутри моей головы, если она не связана с этой... тьмой?
Птицеед подошел вплотную, его массивная фигура заслонила остатки закатного света.
– Вот именно поэтому мы должны молчать о ней, – прошипел он, склонив голову к самому уху Разноликого. – Племя и так косо смотрит на тебя из-за твоей внешности. Ты — кот двух цветов, разделенный пополам. Для многих это знак несчастья. Если они узнают, что ты ведешь беседы с безумной изгнанницей, которая читает твои мысли, тебя вышвырнут за границу быстрее, чем ты успеешь мяукнуть.
Разноликий почувствовал, как внутри него закипает холодная ярость. Его правая, белая сторона обдала тело жаром, а левая, черная — ледяным покалыванием. Это разделение всегда было его проклятием, но сейчас оно ощущалось как никогда остро.
– Ты боишься за меня или за свою репутацию лучшего воина племени? – тихо спросил он.
Птицеед не ответил. Он лишь сузил глаза и, резко развернувшись, направился в сторону лагеря.
Они миновали папоротниковые заросли и вышли к оврагу, где располагался лагерь Грозового племени. Обычно здесь пахло свежей дичью, сухими листьями и теплом соплеменников, но сегодня запах был иным. Кислый, металлический привкус витал в воздухе, напоминая тот самый аромат гнили, который они почуяли у руин.
В центре лагеря собралась небольшая группа котов. Предводитель, Звездоцап, стоял на Высокой Скале, его темная фигура четко вырисовывалась на фоне бледнеющего неба. Рядом с ним сидела целительница, Пестрогривка, ее морда была искажена тревогой.
– Патруль вернулся! – выкрикнул кто-то из оруженосцев.
Коты расступились, пропуская Разноликого и Птицееда. Взгляды соплеменников жгли не хуже крапивы. Разноликий чувствовал на себе подозрительные прищуры: его черно-белая морда всегда вызывала у старейшин суеверный трепет, а сегодня, после встречи с Сероликой, он сам ощущал себя чужаком.
– Птицеед, Разноликий, – голос Звездоцапа прогремел над поляной. – Вы задержались. Граница Пустоши тиха?
Птицеед выступил вперед, расправив грудь так, чтобы шрамы на боках были видны всем.
– Нет, Звездоцап. Мы зашли вглубь развалин Двуногих. Там... там творится неладное. Мы нашли дичь, убитую странным способом. Иссушенную. Словно из нее выпили жизнь.
По лагерю пронесся испуганный шепот. Пестрогривка сделала шаг вперед, ее хвост нервно дрогнул.
– Иссушенную? Птицеед, ты уверен? Не было ли там следов болезни или яда Двуногих?
– Нет, – отрезал Птицеед. – Это было что-то другое. Запах... он был чужим. Не лесным.
Звездоцап перевел взгляд на Разноликого. Его тяжелый взор заставил кота выпрямиться.
– А ты, Разноликий? Что скажешь ты? Твои чувства всегда были острее, чем у других. Что ты видел в тенях камней?
Разноликий открыл рот, и на мгновение перед его глазами всплыло лицо Сероликой — ее холодные глаза и маска, скрывающая истину. Он почувствовал, как Птицеед напрягся рядом с ним, готовый в любой момент выпустить когти. "Если твои две половины начнут спорить... беги", — прозвучал в голове голос изгнанницы.
– Я видел страх, Звездоцап, – произнес Разноликий, стараясь, чтобы его голос не дрожал. – Земля там мертва. Камни стонут под тяжестью чего-то, что мы не можем понять. Но мы не встретили никого, кто мог бы это объяснить.
Он почувствовал, как Птицеед едва заметно выдохнул. Ложь далась Разноликому легко, но она оставила во рту горький привкус пепла.
– Мы усилим патрули, – объявил Звездоцап. – Завтра на рассвете...
Его слова были прерваны резким, пронзительным криком со стороны детской. Коты вздрогнули. Из входа в пещеру выскочила королева, ее шерсть стояла дыбом, а глаза были расширены от ужаса.
– Помогите! Мой котенок... он не просыпается!
Пестрогривка первой бросилась к ней, за ней последовал Звездоцап. Разноликий и Птицеед переглянулись и, не сговариваясь, побежали следом.
Внутри детской пахло молоком и... тем самым химическим смрадом. Маленький золотистый комочек лежал на подстилке из мха. Он выглядел так, будто просто спал, но когда Пестрогривка коснулась его лапой, котенок не пошевелился. Его шерстка казалась тусклой, а бока — ввалившимися, словно он голодал несколько лун, хотя еще утром он весело играл на поляне.
– Он холодный, – прошептала целительница, и в ее голосе послышались слезы. – Но на нем нет ни единой царапины.
Разноликий подошел ближе. Его левая, черная сторона заколола так сильно, что он едва не вскрикнул. Он посмотрел на котенка и замер. На тонкой шее малыша, почти незаметные под мехом, виднелись крошечные, точечные следы зубов. Точно такие же, как на кролике в руинах.
– Это они, – выдохнул Разноликий.
– Кто "они"? – Звездоцап обернулся к нему, его морда была искажена гневом и горем. – Говори, Разноликий! Что ты скрываешь?
– Тени, – ответил кот, чувствуя, как мир вокруг начинает вращаться. – Сероликая предупреждала...
Тишина, воцарившаяся в детской, была оглушительной. Птицеед издал низкий, предупреждающий рык, но было поздно.
– Сероликая? – Звездоцап медленно поднялся, его когти со скрежетом вошли в земляной пол. – Ты видел ее? Ты разговаривал с изгнанницей и скрыл это от своего предводителя?
– Мы встретили ее в руинах! – Разноликий попятился, видя, как другие воины начинают окружать его у входа. – Она сказала, что что-то просыпается под землей. Что дичь уходит из-за этого! Она знала, что это случится!
– Она — предательница! – взревел Птицеед, внезапно бросаясь вперед, но не на врагов, а в сторону Разноликого, преграждая ему путь к выходу. – Звездоцап, я пытался его остановить! Он слушал ее речи, он попал под ее влияние! Я хотел доложить, но он угрожал мне...
Разноликий замер, пораженный в самое сердце. Предательство Птицееда было резким и болезненным, как удар молнии. Его единственный друг, его напарник, с которым они делили еду и прикрывали друг другу спины, сейчас выставлял его виноватым, чтобы спасти собственную шкуру.
– Птицеед... что ты такое говоришь? – прошептал Разноликий.
– Молчать! – Звездоцап прыгнул с места, прижав Разноликого к стене детской. Тяжелая лапа предводителя сдавила горло черно-белого кота. – Ты принес в наш лагерь скверну изгнанницы. Ты видел, как умирает дичь, и промолчал. А теперь по твоей вине умирают наши дети!
– Я не... я не хотел... – хрипел Разноликий, пытаясь вырваться.
Его зеленое око металось по лицам соплеменников. Он искал сочувствия, но видел лишь ярость и страх. Даже Пестрогривка отвернулась, прижимаясь к телу мертвого котенка.
– В пещеру под скалой его! – скомандовал Звездоцап. – Завтра, когда взойдет солнце, мы решим твою судьбу. Если котенок не проснется... ты отправишься вслед за Сероликой. В небытие.
Птицеед помог другим воинам схватить Разноликого. Когда его тащили через поляну, Птицеед на мгновение наклонился к его уху.
– Прости, – едва слышно прошептал он. – Но один из нас должен был выжить. Ты всегда был разделен, Разноликий. Тебе не привыкать быть одному.
Его толкнули в темную, сырую яму под Высокой Скалой, завалив выход тяжелым камнем. Разноликий упал на холодный песок, чувствуя, как по его белой щеке скатывается слеза.
Тьма в пещере была абсолютной, но для него она не была пустой. В углах что-то шевелилось. Тихий, ритмичный шорох, который он слышал в руинах, теперь раздавался прямо здесь, под корнями дерева, на котором стоял предводитель.
– Ты слышишь их? – раздался знакомый голос.
Разноликий вскинул голову. В самом дальнем углу пещеры, где тень была гуще всего, сидела Сероликая. Она не могла быть здесь физически — камень надежно закрывал вход, — но ее образ был отчетливым, светящимся призрачным серым светом.
– Ты... ты пришла посмеяться? – горько спросил он.
– Я пришла показать тебе правду, – кошка подошла ближе, ее лапы не оставляли следов на песке. – Птицеед сделал свой выбор. Он выбрал племя, которое все равно обречено. Он выбрал ложь, которая его погубит. А что выберешь ты, Разноликий?
– У меня нет выбора! Я заперт!
– Стены существуют только для тех, кто верит в них, – Сероликая коснулась носом его черного уха. – Посмотри вниз. Не глазами, а своей сутью.
Разноликий закрыл глаза. Сначала он видел только темноту, но затем она начала меняться. Он увидел землю под лагерем как сплетение светящихся жил. И по этим жилам, словно черная кровь, ползли существа. Они были мелкими, многочисленными, с острыми зубами и пустыми глазницами. Они не были живыми в обычном понимании, но они были голодны.
Они прогрызали путь вверх, к теплу, к жизни. И котенок был лишь первой искрой, которую они погасили.
– Что это? – ужаснулся он.
– Память Двуногих, – ответила Сероликая. – Их злоба и их отходы, превращенные временем в нечто новое. Они называют это «Тенями Инда». И они ищут проводника. Кого-то, кто принадлежит обоим мирам. Свету и Тьме. Лесу и Руинам.
– Меня?
– Тебя.
Разноликий открыл глаза. Сероликая исчезла, но шорох стал громче. Прямо перед ним, из-под земли, высунулась тонкая, лишенная шерсти лапа с неестественно длинными когтями. Затем показалась морда — вытянутая, серая, с пульсирующими венами.
Существо не напало. Оно замерло, принюхиваясь к Разноликому. Он почувствовал странное родство с этим монстром. Его черная половина отозвалась на присутствие тени радостным трепетом, в то время как белая содрогнулась от отвращения.
– Граница прорвана, – прошептал он слова, которые слышал у руин.
Внезапно камень, закрывавший вход, задрожал. Снаружи послышались крики, полные боли и ужаса. Лагерь Грозового племени, который казался таким незыблемым, погрузился в хаос.
– На помощь! Они повсюду!
Разноликий вскочил. Он видел, как из щелей в стенах пещеры начинают просачиваться тени. Они обтекали его, не причиняя вреда, словно признавая в нем своего вожака или, по крайней мере, часть своей стаи.
Он ударил лапой по камню, и тот, к его удивлению, легко откатился в сторону, словно подтолкнутый невидимой силой.
Выйдя наружу, Разноликий замер. Лагерь был охвачен безумием. Коты метались в панике, пытаясь отбиться от невидимых в темноте врагов. Тени прыгали на спины, впивались в горла, иссушая воинов за считанные мгновения.
Звездоцап стоял в центре поляны, яростно сражаясь с тремя существами сразу. Его мощные удары проходили сквозь них, как сквозь дым, не причиняя вреда, в то время как тени оставляли на его шкуре глубокие черные борозды.
– Разноликий! – закричал предводитель, заметив его. – Сделай что-нибудь! Ты знал об этом! Останови их!
Разноликий посмотрел на свои лапы. Его белая сторона сияла в лунном свете, а черная, казалось, поглощала его целиком. Он видел Птицееда — полосатый воин забился под Высокую Скалу, его глаза были полны первобытного ужаса. Он даже не пытался сражаться.
– Ты сказал, что я — тень, – негромко произнес Разноликий, глядя на Птицееда. – Ты сказал, что я разделен.
Он сделал шаг вперед, и тени вокруг него расступились, образуя коридор. Он чувствовал, как сила, дремавшая в нем все эти луны, наконец-то вырывается на свободу. Это не была сила Грозового воина. Это была сила равновесия между жизнью и тленом.
– Уходите, – скомандовал он, и его голос прозвучал не как кошачий мяуканье, а как гул обваливающихся камней в руинах.
Тени замерли. Они повернули свои безглазые морды к нему, прислушиваясь. На мгновение воцарилась тишина. А затем, повинуясь безмолвному приказу, они начали медленно отступать, втягиваясь обратно в трещины земли и тени кустов.
Коты племени остались стоять на поляне, тяжело дыша, покрытые ранами и пылью. Они смотрели на Разноликого не с благодарностью, а с еще большим страхом, чем прежде. Теперь он был для них не просто странным соплеменником. Он был тем, кто управляет смертью.
Звездоцап поднялся, пошатываясь. Его левое ухо было разорвано, а с бока текла темная кровь.
– Ты... ты один из них, – прохрипел предводитель. – Ты призвал их, чтобы отомстить нам.
– Я спас вас, – ответил Разноликий, чувствуя, как внутри него что-то окончательно надломилось. – Но вы правы в одном. Я больше не принадлежу этому лесу.
Он повернулся и пошел к выходу из лагеря. Никто не посмел его остановить. Даже Птицеед не поднял головы, когда Разноликий проходил мимо него.
У самой границы леса он остановился и посмотрел на небо. Тучи разошлись, открывая полную луну.
– Куда теперь? – спросил он в пустоту.
– Туда, где нет теней, потому что ты сам стал светом и тьмой, – ответил голос Сероликой из зарослей папоротника.
Разноликий кивнул и скрылся в ночи, направляясь обратно к руинам. Он знал, что впереди его ждет долгий путь, и что мир племен никогда не будет прежним. Граница была прорвана не только в земле, но и в его душе, и теперь ему предстояло научиться жить в этом новом, расколотом мире, где он был единственным мостом между тем, что было, и тем, что грядет.
А позади, в лагере Грозового племени, Птицеед наконец поднял глаза. Он смотрел на пустой вход, и в его янтарном взоре, помимо страха, на мгновение мелькнуло горькое осознание: он действительно толкнул своего друга в бездну, но не заметил, как сам остался на краю, который вот-вот обрушится.