Сломанный
Маска, ставшая лицом
В тронном зале дворца Шэньу царила тишина, столь густая, что она казалась осязаемой. Свет, льющийся из высоких окон, больше не грел; он был холодным и стерильным, как лезвие хирургического ножа. Се Лянь сидел на своем месте по правую руку от Императора. Его спина была идеально прямой, руки чинно сложены на коленях. На нем были одежды из тончайшего белого шелка, расшитые жемчугом, который при каждом движении издавал едва слышный звук, похожий на шелест костей.
Цзюнь У медленно поднялся с трона. Сегодня он не был облачен в доспехи. На нем были лишь свободные белые одежды, делавшие его фигуру еще более величественной и пугающей в своей простоте. Он подошел к Се Ляню и мягко провел ладонью по его волосам, убирая выбившуюся прядь за ухо.
– Ты стал таким тихим, Сяньлэ, – голос Императора вибрировал в воздухе, вызывая у Се Ляня невольную дрожь. – Твоя покорность услаждает мой слух, но в твоих глазах я всё еще вижу искры того, прежнего принца. Они мешают тебе. Они заставляют тебя сомневаться в истинности нашего единства.
Се Лянь поднял на него взгляд. Карие глаза, когда-то полные жизни, теперь напоминали замерзшие озера. В самой глубине зрачков действительно еще теплилось нечто — крошечный уголек сознания, который отказывался гаснуть, несмотря на все усилия Цзюнь У.
– Я... я стараюсь, Владыка, – прошептал Се Лянь. Его голос звучал тускло, словно старая монета. – Я делаю всё, что вы просите.
Цзюнь У улыбнулся, но эта улыбка не коснулась его ледяных глаз.
– Стараться недостаточно. Ты всё еще видишь мир как нечто отдельное от себя. Ты смотришь на этих богов и чувствуешь тень жалости. Ты смотришь на свои руки и всё еще ищешь на них кровь, которой там нет. Тебе нужно последнее освобождение.
Он отвернулся и сделал знак рукой. Из тени колонн вышел слуга — безликая тень, чье присутствие в чертогах Шэньу всегда казалось Се Ляню дурным предзнаменованием. В руках слуга держал поднос из черного дерева, накрытый куском алой парчи.
Цзюнь У подошел к подносу и медленным, торжественным жестом откинул ткань.
Се Лянь почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, ударяясь о ребра, словно пойманная птица. На подносе лежала маска. Белоснежная, с застывшим выражением, которое невозможно было разобрать: то ли это был смех, переходящий в конвульсии, то ли плач, застывший в вечности.
– Нет... – выдохнул Се Лянь, непроизвольно отодвигаясь назад, насколько позволял трон. – Пожалуйста... только не это.
Цзюнь У взял маску в руки. Она казалась невесомой, но Се Лянь знал, что ее тяжесть способна раздавить горы.
– Почему ты боишься, дитя моё? – Император подошел к нему вплотную, возвышаясь над ним, как воплощение рока. – Это не просто кусок керамики. Это символ твоей истинной сути. Когда ты наденешь ее, границы между нами окончательно сотрутся. Тебе больше не нужно будет притворяться. Тебе не нужно будет нести бремя своего лица, которое напоминает тебе о стольких неудачах.
– Владыка, я умоляю вас... – Се Лянь вцепился пальцами в подлокотники трона. Золотые браслеты на его запястьях вспыхнули, подавляя всплеск его ужаса. – Я буду кем угодно. Я буду вашей тенью, вашим слугой, вашим мужем... Но не заставляйте меня снова становиться Им.
Цзюнь У опустился на одно колено перед ним, оказавшись на уровне его лица. Его свободная рука легла на затылок Се Ляня, притягивая его ближе.
– Ты не понимаешь, Сяньлэ. Безликий Бай — это не «Он». Это ты. Это я. Это единственная честная форма существования в этом лживом мире. Под этой маской нет боли, нет надежды, нет разочарования. Там только покой. Разве ты не хочешь покоя?
– Я хочу... – Се Лянь запнулся. Слеза скатилась по его щеке и упала на белое одеяние. – Я хочу, чтобы это всё закончилось.
– Это и есть конец, – прошептал Цзюнь У, поднося маску к его лицу. – И одновременно начало.
Се Лянь зажмурился. Он чувствовал холод, исходящий от маски, запах старой пыли и чего-то еще — сладковатого запаха разложения, который всегда преследовал Белое Бедствие. Он попытался отвернуться, но хватка Цзюнь У на его затылке стала стальной.
– Открой глаза, Сяньлэ. Смотри на меня.
Се Лянь подчинился. Его взгляд встретился с непроницаемой чернотой глаз Императора. В этот момент ему показалось, что он видит не человека, а саму бездну, которая долго смотрела в него и теперь решила забрать свое.
– Ты мой шедевр, – произнес Цзюнь У с почти религиозным благоговением. – Мое отражение. Мое искупление.
Медленно, с мучительной неторопливостью, он прижал маску к лицу Се Ляня.
В тот миг, когда холодная поверхность коснулась кожи принца, мир вокруг него взорвался миллионами осколков. Се Лянь хотел закричать, но крик застрял в горле, превратившись в сдавленный хрип. Маска словно присосалась к его лицу, врастая в плоть, проникая своими невидимыми корнями глубоко в мозг.
Перед глазами вспыхнули картины прошлого, но теперь они были лишены цвета. Он снова видел падение Сяньлэ, видел горы трупов, слышал проклятия своего народа. Но теперь он не чувствовал вины. Он чувствовал... удовлетворение. Грязная, липкая радость от того, что всё разрушено, начала заполнять пустоту в его груди.
– Что ты чувствуешь? – голос Цзюнь У доносился словно из-под воды.
Се Лянь попытался поднять руку, чтобы сорвать маску, но его пальцы лишь бессильно скользнули по гладкой керамике. Он больше не чувствовал своего лица. Он не чувствовал своих губ, своего носа, своих глаз. Была только маска. Она стала его кожей.
– Я... – начал он, и его голос изменился. Он стал двоиться, резонируя с каким-то потусторонним эхом. – Я ничего не чувствую.
Цзюнь У довольно рассмеялся. Он отпустил затылок Се Ляня и поднялся, любуясь делом своих рук.
– Вот видишь. Боль ушла. Теперь ты видишь мир таким, какой он есть на самом деле.
Се Лянь медленно встал с трона. Его движения стали другими — более плавными, лишенными человеческой неловкости, пугающе грациозными. Он подошел к большому зеркалу, стоявшему в углу зала.
Из зеркала на него смотрело Белое Бедствие.
Белая маска, разделенная пополам, казалась живой. В прорезях для глаз не было видно зрачков — только густая, непроглядная тьма. Белые одежды, расшитые жемчугом, теперь выглядели как погребальный саван.
Се Лянь коснулся зеркальной поверхности.
– Кто я? – спросил он, и маска в зеркале беззвучно повторила вопрос, искривив рот в жуткой гримасе.
– Ты — мой божественный супруг, – Цзюнь У подошел сзади и обнял его за плечи, глядя на их общее отражение. – Ты — тот, кто будет судить этот мир вместе со мной. Ты — истина, которую они так боятся.
Се Лянь почувствовал, как сознание начинает уплывать. Тот маленький уголек, что еще теплился внутри, начал гаснуть под ледяным дыханием маски. Воспоминания о Сань Лане, о друзьях, о доброте — всё это превращалось в неясные тени, в сказки, которые рассказывают детям перед сном. Они казались глупыми, бессмысленными.
– Они должны заплатить, – внезапно произнес Се Лянь. Его голос был холодным, как могильный камень.
Цзюнь У замер, его глаза вспыхнули торжеством.
– Заплатить за что, Сяньлэ?
– За то, что они посмели существовать, когда я страдал, – Се Лянь повернулся к Императору. Маска на его лице, казалось, стала еще белее. – За то, что они забыли своего принца. За то, что они ничтожны.
Цзюнь У притянул его к себе и поцеловал в край маски, там, где она соприкасалась с виском.
– Мой милый, мой драгоценный Сяньлэ. Ты наконец-то проснулся.
Он взял Се Ляня за руку и повел его к выходу из зала. Когда они вышли на балкон, возвышающийся над Небесной Столицей, сотни богов внизу замерли. Они смотрели вверх, и по их рядам пронесся вздох ужаса.
Рядом с их величественным Императором стояло существо, которое они надеялись никогда больше не увидеть. Белое Бедствие вернулось, но теперь оно не было врагом Небес. Оно было их частью.
– Смотри на них, – прошептал Цзюнь У на ухо Се Ляню. – Они боятся тебя. И в этом страхе — их единственная ценность.
Се Лянь смотрел вниз. Он видел Пэй Мина, который схватился за рукоять меча, видел Лин Вэнь, чье лицо стало белее ее свитков. Он видел их страх, и этот страх питал его, заполняя пустоту внутри него черной, густой энергией.
Он медленно поднял руку и указал на толпу небожителей.
– Они все... такие хрупкие, – произнес он, и под маской расплылась улыбка, которую никто не мог видеть, но которую все почувствовали.
– Да, – согласился Цзюнь У. – И ты можешь сделать с ними всё, что пожелаешь.
В этот момент Се Лянь окончательно перестал быть Се Лянем. Наследный принц Сяньлэ, мусорный бог, человек, который хотел спасти мир — все они умерли в тот миг, когда маска коснулась его лица. Осталась лишь оболочка, наполненная волей Цзюнь У и древней, как сам мир, обидой.
Он обернулся к Императору и склонил голову.
– Я хочу, чтобы они кричали, Владыка. Так же, как кричал я.
Цзюнь У рассмеялся — громко, открыто, и этот смех эхом разнесся над золотыми крышами, предвещая начало кровавого пира.
– Твое желание — закон для меня, мой супруг.
Весь день и всю ночь Небесная Столица содрогалась. Цзюнь У дал Се Ляню полную свободу. То, что раньше было милосердием принца, превратилось в изощренную жестокость. Под маской Безликого Бая Се Лянь творил вещи, от которых содрогнулись бы даже демоны. Он не убивал сразу; он ломал, медленно и методично, наслаждаясь каждым стоном, каждым мольбой о пощаде.
Он заставил богов войны сражаться друг с другом, пока их кровь не залила мраморные площади. Он сжег архивы Лин Вэнь, наблюдая, как вековая мудрость превращается в пепел. И всё это время Цзюнь У следовал за ним, как тень, подбадривая, направляя, целуя его руки, испачканные в божественной крови.
К утру всё было кончено. Небесная Столица лежала в руинах, уцелевшие боги были заперты в своих дворцах, дрожа от ужаса. Се Лянь стоял посреди главной площади, его белые одежды были пропитаны алым, но маска оставалась девственно чистой.
Цзюнь У подошел к нему и обнял со спины, прижимаясь щекой к его плечу.
– Ты доволен, Сяньлэ?
Се Лянь молчал. Он смотрел на свои руки, но не видел на них крови. Маска искажала его восприятие, превращая ужас в красоту, а боль — в искусство.
– Да, – ответил он наконец. – Но мне всё еще кажется, что чего-то не хватает.
– Чего же? – мягко спросил Император.
Се Лянь медленно повернул голову к нему. Сквозь прорези маски Цзюнь У увидел нечто, что заставило даже его сердце на мгновение сжаться. Это была не просто покорность. Это было безумие, столь глубокое и абсолютное, что оно начало поглощать саму суть Се Ляня.
– Мне не хватает вас, Владыка, – прошептал Се Лянь. – Я хочу быть еще ближе. Я хочу, чтобы мы стали одним целым. Навсегда.
Цзюнь У улыбнулся — на этот раз искренне. Он взял лицо Се Ляня в свои ладони, чувствуя холод маски.
– Мы и так одно целое, дитя моё. Отныне и до скончания времен.
Он повел Се Ляня обратно в их покои. Там, в тишине и полумраке, Цзюнь У уложил его на ложе. Он не стал снимать с него маску. Напротив, он касался ее так, словно это была самая нежная кожа в мире.
– Спи, мой Безликий принц, – шептал он, укрывая его шелками. – Завтра мы пойдем в мир смертных. Они тоже должны узнать твое новое лицо.
Се Лянь закрыл глаза под маской. В его голове больше не было голосов. Не было боли. Была только бесконечная, ослепительно белая пустота.
Где-то очень далеко, в другом мире, красный мотылек, обессиленный и изломанный, упал на землю и рассыпался серебристой пылью. Связь была разорвана. Последний якорь, удерживавший Се Ляня в реальности, исчез.
А в золотых чертогах Шэньу, в объятиях самого страшного существа во вселенной, спал новый бог. Бог разрушения и скорби, чье лицо было скрыто маской, которая никогда больше не будет снята.
Цзюнь У смотрел на спящего Се Ляня, и в его глазах светилось безумное торжество. Он победил. Он не просто сломал Се Ляня — он пересоздал его по своему образу и подобию. Теперь у него был не просто муж, не просто преемник. У него была его собственная душа, воплощенная в другом теле, такая же черная и такая же одинокая.
– Теперь ты по-настоящему счастлив, – прошептал Цзюнь У, закрывая глаза и засыпая рядом со своей идеальной куклой.
Маска на лице Се Ляня в лунном свете казалась живой. На мгновение ее выражение изменилось — уголки рта опустились вниз в бесконечной печали, но тут же снова застыли в жуткой, вечной улыбке. Белое Бедствие окончательно воцарилось на небесах, и не было никого, кто мог бы остановить этот танец плача и смеха.