"Скрытое дело"
Горький шоколад и запах меди
Стрелки старинных настенных часов в приемном покое лениво переползли за три часа ночи. В лечебнице доктора Харлоу воцарилась та особенная, вязкая тишина, которая бывает только в больницах перед самым рассветом.
Великая экспедиция по «ловле эфирных возмущений» закончилась полнейшим и предсказуемым пшиком. Доктор Харлоу больше часа самозабвенно размахивал сетчатым сачком посреди третьей палаты, распевая псевдолатинские стихи и поджигая сушеную траву, пока мистер Грин не зашелся кашлем и не пригрозил засудить всю больницу за покушение на его бронхи, а мистер Бэббит окончательно не спрятался под кровать, утверждая, что сизый дым шепчет ему непристойности на древнегреческом. В конце концов главврач с глубоким вздохом объявил, что «астральный коридор схлопнулся до утра», заботливо велел всем отдыхать и удалился обратно в свой кабинет — продолжать научные расчеты.
Старшая медсестра Мира, выбившись из сил от пережитого ужаса и тщетных поисков, ушла в сестринскую заполнять внеочередные протоколы. Начальник охраны Моррис неслышной черной тенью патрулировал дальние коридоры, проверяя каждый засов и каждую вентиляционную решетку.
В полутемном холле дежурного отделения остались только интерн Тоби и мышка Полли.
Тоби сидел за высокой деревянной стойкой, подперев тяжелую морду обеими лапами. Его длинные, бархатистые уши бассет-хаунда уныло распластались по лакированному дереву, а веки налились свинцом. Каждые две минуты молодой пес звучно и протяжно зевал, хлопая брылями, отчего надутые им резиновые перчатки-утки тихо вздрагивали.
– Тоби, если ты будешь так зевать, у тебя челюсть вывихнется, – прошептала Полли, аккуратно протирая спиртовой салфеткой стеклянный термометр. – И вообще, доктор Харлоу говорил, что зевки крадут энергию ци.
– Мою энергию украла эта бесконечная смена, – тоскливо пробасил пес, почесав кончик носа. – Живот крутит так, будто там поселился сердитый барсук. И спать охота... Глаза сами слипаются. Вот бы сейчас кружечку крепкого, горячего, черного...
Тоби осекся и покосился в дальний угол зала ожидания.
Там, свернувшись на потертом дерматиновом диване, сидел странный ночной гость. Огромный белоснежный медведь с длинными коричневыми заячьими ушами не спал. Он сидел неподвижно, уставившись маленькими темными глазками в пол, и монотонно покачивался всем своим массивным телом. Время от времени его коричневые усы нервно вздрагивали, а из широкой груди вырывался сиплый, едва слышный шепот:
– Шестеренки стынут... без кофе не крутятся... совсем никак...
– Жалко его, – вздохнул добрый Тоби, и его висячие уши сочувственно дрогнули. – Сидит бедолага, мерзнет. А ведь у нас должен быть запас! Ты помнишь, Полли? У доктора Харлоу на полке всегда стоит та жестяная банка с ямайским зерновым кофе и здоровенная плитка горького шоколада. Для ночных дежурств! На случай чрезвычайных медицинских ситуаций!
Полли испуганно округлила свои черные глазки-бусинки и прижала лапки к груди.
– Ой, Тоби, не надо! Доктор ведь просил не беспокоить его. Он сказал, что проводит тончайшие расчеты по смещению магнитных полюсов лечебницы. Вдруг ты собьешь его гениальную мысль?
– Да брось ты, – легкомысленно отмахнулся пес, неуклюже сползая с высокого стула и поправляя перекошенный белый халат. – Доктор Харлоу самый добрый олень на свете! Он сам говорил: «Врач должен питать не только дух, но и глюкозу в крови». Я только тихонечко постучу, попрошу банку, отсыплю нам и тому медведезайцу, шоколадку разломаем на всех — и обратно! Пять минут — и мы снова бодры, веселы и готовы спасать жизни!
Не дожидаясь новых возражений от робкой мышки, Тоби засунул лапы в карманы и пошаркал по коридору в сторону восточного крыла.
Чем дальше он уходил от освещенного холла, тем глуше становились звуки больницы. Люминесцентные лампы здесь не горели — вместо них на стенах мерцали редкие викторианские бра с тусклыми желтыми лампочками. Старинный паркет то и дело протяжно поскрипывал под тяжелыми лапами щенка, словно жалуясь на ночные прогулки.
Странно, но воздух в этом крыле всегда казался теплым, а сегодня от каменных стен веяло промозглой сыростью. Откуда-то снизу, из подвальных помещений, доносился глухой, монотонный гул мусоросжигательной печи. Тоби поморщился и потряс головой: низкая вибрация неприятно отдавалась в его чувствительных собачьих ушах.
Наконец впереди показалась массивная дубовая дверь с потемневшей латунной табличкой «Главный врач». Свет из-под дверной щели не пробивался — кабинет, казалось, был погружен в полную темноту.
Тоби подошел вплотную, поднял крупную лапу и уверенно постучал по плотному дереву. Звук вышел глухим и тревожно громким в ночной тишине.
– Доктор Харлоу? Вы свободны? – звонко крикнул интерн, ничуть не заботясь о конспирации. – Нужен запас!
За дверью никто не ответил. На секунду повисла такая плотная, звенящая пауза, что пес отчетливо услышал, как в вентиляции скребется случайная моль.
Затем внутри что-то тяжело стукнуло — словно уронили деревянную колоду. Раздался торопливый, нервный шорох ткани, скрежет отодвигаемого металла и быстрый, неровный перестук копытцев по паркету.
Защелка замка резко провернулась с сухим щелчком.
Тяжелая дубовая створка приоткрылась всего на несколько дюймов. В узком проеме показалась морда доктора Харлоу.
Тоби рефлекторно отшатнулся на полшага.
Главврач выглядел совершенно не так, как полтора часа назад во время ловли призраков. Его благородные рога были пусты — ни стетоскопа, ни очков, ни привычного пучка трав на них не висело. Очки в тонкой металлической оправе сидели на самом кончике его морды криво, а за стеклами лихорадочно, дико блестели огромные карие глаза с неестественно расширенными зрачками. На высоком лбу оленя блестели бисеринки пота, а верхняя пуговица его сорочки была с корнем вырвана.
Но страшнее всего было другое.
Из темной щели кабинета на Тоби пахнуло не лавандой, не сушеным шалфеем и даже не спиртом.
В нос молодого пса ударила густая, удушливая волна вони. Это была жуткая смесь едкой, разъедающей глаза хлорки, дешевого антисептика и чего-то невероятно тяжелого, липкого и сладковато-гнилостного. Тонкое обоняние охотничьей собаки мгновенно среагировало: в носоглотке защипало от отчетливого, железного привкуса сырого, остывающего мяса.
Пахло кровью. Причем в таком количестве, будто за дубовой дверью только что разделали добрую половину туши на скотобойне.
Уши Тоби непроизвольно прижались к затылку, а шерсть вдоль позвоночника встала дыбом от первобытного, инстинктивного сигнала тревоги, который его добродушный и простоватый мозг пока не успел расшифровать.
– Т-Тоби? – голос доктора Харлоу прозвучал непривычно хрипло, со свистящим придыханием, хотя олень изо всех сил пытался натянуть на морду свою обычную благодушную улыбку. Уголок его рта нервно дергался. – Что... что заставило тебя покинуть дежурный пост в столь поздний час, мальчик мой?
– Э-э... – Тоби растерянно моргнул, его нос судорожно сморщился от отвратительного смрада. – Запас, доктор... Наш дежурный запас. Кофе кончился, а там посетитель сидит, весь белый, уши заячьи, говорит — шестеренки встали без кофеина... Ну и мы с Полли засыпаем на ходу. У вас же на полке банка была...
– Кофе, – повторил доктор Харлоу. В его глазах на мгновение мелькнуло неприкрытое бешенство, смешанное с острой паникой, но он тут же подавил этот порыв. – Ах, да. Конечно. Запасы глюкозы и алкалоидов. Священный долг клиники перед своими стражами. Секунду. Стой там. Не двигайся.
Олень даже не подумал распахнуть дверь шире или пригласить интерна внутрь, как делал всегда. Напротив, он прижал створку плечом так, чтобы Тоби не мог увидеть ничего, кроме полоски темных обоев за его спиной.
Раздался быстрый топот копытцев вглубь кабинета, звон стекла и шуршание плотной бумаги. Доктора не было буквально десять секунд.
Когда он вернулся к двери, его дыхание было сбитым. Из щели показалось копытце, сжимавшее круглую жестяную банку с золотистой этикеткой и тяжелый брусок горького шоколада в серебряной фольге.
– Вот, – резко, почти грубо выпалил Харлоу, буквально впихнув припасы в лапы опешившего интерна с такой силой, что Тоби едва не выронил жестянку.
Пес случайно коснулся лапы доктора: она была влажной, неестественно горячей и пахла тем самым едким растворителем так сильно, что у Тоби заслезились глаза.
– Пейте. Ешьте. И ни в коем случае не отлучайтесь из приемного покоя до утренней смены, – отчеканил доктор Харлоу, глядя куда-то сквозь собаку своим стеклянным, безумным взглядом. – Я занят чрезвычайно деликатной вивисекцией... то есть, ректификацией пространственных линий. Любой посторонний шум разрушит гармонию!
– Спасибо, доктор, но почему у вас... – начал было Тоби, пытаясь заглянуть за плечо оленя.
*Бабах!*
Дубовая дверь захлопнулась прямо перед носом интерна с такой чудовищной силой, что по коридору прокатилось гулкое эхо. Воздушная волна от удара взметнула висячие уши пса. Вслед за этим внутри дважды громко щелкнул тяжелый металлический засов, а затем послышался звук задвигаемой цепочки.
Тоби остался стоять один в холодном полумраке.
В лапах он сжимал холодную банку с кофе и плитку шоколада. Из-под щели двери все еще тянуло тонкой струйкой отвратительного, сладковато-медного смрада, перебивающего даже запах какао-бобов.
Интерн почесал затылок свободной лапой, недоуменно моргая своими круглыми собачьими глазами.
– А че так грубо-то?.. – обиженно прошептал он в закрытую дверь, шмыгая влажным носом. – Я же вежливо спросил. «Вы свободны, доктор?» А он — бац по морде сквозняком...
Он медленно развернулся и побрел обратно по скрипучему паркету, прижимая банку к груди.
Каждый шаг давался ему с каким-то странным, липким чувством дискомфорта. Инстинкты, дремавшие в глубине его добродушной собачьей натуры, упорно шептали, что произошло нечто неправильное. Картинка не складывалась. Добрый доктор Харлоу, который вчера кормил с ладони раненую синицу и читал стихи о вселенской любви, сейчас вел себя как загнанный в угол барсук.
– Но пахло, конечно, ужасно там... – продолжал бормотать себе под нос пес, снова судорожно дернув носом. – Прямо как на старой бойне дядюшки Руфуса, куда нас щенками лазить запрещали. И хлорка... Будто он там цистерну дезинфектора разлил. Неужели опять его алхимический аппарат взорвался? Точно, аппарат! Он же говорил про «эфирные осадки». Наверное, пролил какую-нибудь вонючую жижу на ковер и теперь злится, что придется самому оттирать до прихода сестры Миры.
Найдя для себя это простое, наивное объяснение, Тоби заметно повеселел. Привычный, уютный мирок, в котором все взрослые были добрыми и разумными, снова встал на свои места.
Когда он вернулся в приемный покой, Полли встретила его на цыпочках, с зажатыми в кулачки лапками.
– Ну что? Что случилось? – взволнованно запищала мышка, оглядывая пса с ног до головы, словно проверяя, цел ли он. – Я слышала, как дверь хлопнула! Он тебя отругал?
– Да не, – Тоби плюхнул банку с кофе и плитку шоколада на стойку, широко и глуповато улыбнувшись. – Доктор просто занят. Важные научные штуки крутит. Пролил там что-то жутко вонючее, вот и нервничает. Наверное, боялся, что Мира увидит пятна на ковре и устроит ему разнос со шваброй наперевес! Сама знаешь, как наша старшая умеет хвосты накручивать за беспорядок.
– Ох, это точно, – Полли с облегчением выдохнула и осторожно понюхала плитку шоколада. – А кофе настоящий?
– Самый лучший! – гордо заявил интерн, откупоривая жестяную крышку.
По комнате наконец-то поплыл густой, терпкий, спасительный аромат свежеобжаренной арабики.
В углу зала ожидания массивное белое тело гиганта вдруг резко замерло. Длинные коричневые уши на его голове мгновенно вытянулись вверх, как две антенны. Коричневые усы затрепетали, а бусинки глаз широко распахнулись в темноте.
– Кофе... – глухо, благоговейно прогудел полумедведь, медленно поднимаясь со скрипучего дивана во весь свой гигантский рост. – Настоящий... Шестеренки... они сейчас закрутятся.
– Слышь, братан! – весело окликнул его Тоби, размахивая пузатым чайником, который уже закипал на электроплитке под стойкой. – Иди сюда! Сейчас сварганим такой напиток — до самого полудня спать не захочешь! И шоколадкой заедим!
Белый зверь тяжело, неуклюже засеменил к стойке, не спуская зачарованного взгляда с жестяной банки.
Пока Тоби с шутками и прибаутками насыпал щедрые порции коричневого порошка в толстостенные кружки, на пороге холла бесшумно возникла черная фигура.
Мистер Моррис подошел к стойке так тихо, что интерн даже не заметил его появления, пока кот мягко не опустил лапу в перчатке на плечо собаки.
– Ночная трапеза, интерн Тоби? – ровно и строго спросил начальник охраны.
Тоби подпрыгнул, расплескав немного воды на клеенку:
– Ой! Дядя Моррис! Вы как привидение, честное слово! А мы тут... кофе раздобыли! Доктор Харлоу выделил из личных резервов. Хотите кружечку?
Моррис не ответил.
Его янтарные глаза внезапно сузились до узких вертикальных щелочек. Черные чуткие уши кота дернулись вперед. Он медленно наклонился к халату Тоби, втянул носом воздух и тут же замер, словно каменное изваяние.
Кот уловил то, что Тоби списал на испорченные реактивы: въевшийся в ткань халата запах свежевымытой ледяной хлорки и тяжелый, безошибочный шлейф свернувшейся теплой крови, шедший от рукавов интерна.
– Вы заходили в кабинет доктора, Тоби? – голос Морриса стал пугающе тихим и неестественно спокойным.
– Ну да, то есть нет, на пороге стоял! – затараторил пес, виновато моргая. – Доктор сам вышел, выдал всё и дверь захлопнул. Злой такой был... И воняло оттуда, жуть! Я говорю, он точно свой химический аппарат разбил, а признаваться не хочет!
Моррис медленно перевел взгляд в сторону темного коридора, ведущего в восточное крыло. Его длинный черный хвост плавно и резко хлестнул по голенищу сапога.
– Пейте свой кофе, Тоби. И не покидайте этот пост, – тихо произнес начальник охраны, расстегивая кобуру на поясе и проверяя тяжелую рукоять служебного шокера. – Я схожу... проведаю нашего главного врача. Кажется, его «научные эксперименты» зашли слишком далеко.