Скрытая сила
Подарок для грозы района
Осенние сумерки сгущались над спальным районом с вязкой, сырой неторопливостью. Октябрьский ветер гонял по разбитым асфальтовым дорожкам ржавые листья, швырял в лицо редкую ледяную морось и заставлял редких прохожих прятать подбородки в шарфы.
Милана шла быстрым, почти маршевым шагом, сердито вбивая тяжелые подошвы армейских ботинок в черные лужи. Её пальцы в карманах потертой кожаной косухи были сжаты в кулаки так сильно, что металлические кольца-черепа больно впивались в соседние пальцы. Но физический холод девушка едва замечала. Всё её существо, от кончиков растрепанных ветром волос до кончиков пальцев, полыхало неистовым, унизительным, всепоглощающим жаром.
«Идиотка. Какая же я клиническая, непроходимая идиотка!» — звенело в висках набатом в такт каждому шагу.
Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором с пугающей четкостью всплывала темная школьная подсобка, запах пыли, хлорки и старого мыла, с грохотом падающие швабры и его лицо.
Лицо Дениса.
Оно находилось всего в нескольких сантиметрах от нее. Такое близкое, ошеломленное, с широкими серыми глазами, в которых на долю секунды исчезли все защитные слои наглости и насмешливого превосходства.
И экран телефона. Чертов, треклятый экран с открытой галереей!
Милана зажмурилась на ходу, едва не оступившись на бордюре, и шумно выдохнула сквозь зубы клуб белого пара. Он видел. Нет ни единого, даже самого призрачного шанса, что этот внимательный, дотошный язвенник не заметил собственную физиономию среди конспектов по биологии. Он разглядывал фото несколько минут, пока она с матами носилась за ним по третьему этажу!
«Он знает, – с ужасом думала Милана, чувствуя, как горячая кровь снова приливает к ушам. – Он теперь точно всё знает. Знает, что я тайком сфотографировала его на литературе. Сидела, дура сентиментальная, ловила ракурс, пока он в окно пялился... Зачем?! Ну зачем я вообще нажала на этот гребаный спуск?!»
Хуже всего было то, что Денис промолчал. Если бы он начал орать, издеваться, если бы выбежал в коридор и растрепал всей школе, что главная бунтарка параллели сохнет по нему и хранит его портреты, Милана хотя бы знала, как действовать. Она бы разбила ему нос. Устроила драку. Заставила бы замолчать кулаками, защищая остатки своей гордости.
Но он не стал смеяться. Он растерялся. А потом заговорил про собаку... и в его глазах промелькнуло то странное, ошарашивающее тепло, от воспоминания о котором у Миланы до сих пор предательски екало сердце и подгибались колени.
– Сволочь, – глухо пробормотала она в воротник куртки, сворачивая в родной двор. – Невыносимый, наглый, самоуверенный придурок...
Двор встретил её привычной картиной: старая детская площадка с облупленной скрипучей качелью, пара покосившихся лавочек и пятиэтажная хрущевка из тусклого серого кирпича. На третьем этаже в угловом окне горел мягкий, оранжевый свет торшера с шелковой бахромой.
Милана подняла голову, и напряжение в её плечах слегка отпустило.
Там её ждали.
Она взбежала по крутым бетонным ступеням без лифта, перепрыгивая через ступеньку, и достала связку ключей. Металл щелкнул в замке мягко и тихо. Дверь подалась внутрь, впуская девушку в крошечную, пахнущую сушеными травами, свежей выпечкой и старыми книгами прихожую.
В этой квартире не было дорогого ремонта, как у Насти с Аксиньей, не было дизайнерской мебели или натяжных потолков. На полу лежал старый, вытертый на сгибах ковер, обои в мелкий цветочек выцвели от времени, но воздух здесь был пропитан тем особенным, бесконечным уютом, которого не купишь ни за какие миллионы.
Милана жила здесь с бабушкой, Тамарой Васильевной, с шести лет — с того самого страшного зимнего дня, когда гололед на трассе отобрал у неё обоих родителей. Милана почти не помнила их лиц — только смутные обрывки: тяжелая отцовская рука на плече, смех мамы и запах мандаринов.
Всю свою любовь, всю нерастраченную нежность и силы бабушка вложила в сироту. Когда соседки качали головами и цокали языками, глядя на то, как девчонка лазает по гаражам, дерется с мальчишками и носит рваные джинсы с цепями, Тамара Васильевна лишь мягко улыбалась и говорила: «Она у меня с характером, защитница растет. А сердце у неё — чистое золото, просто спрятано глубоко, чтоб не ранили». Бабушка никогда не ругала её за дерзость, знала о каждом синяке и каждую копейку со своей скромной пенсии старалась отложить, чтобы побаловать внучку.
– Милочка? Это ты, ласточка? – послышался из кухни тихий, чуть дребезжащий, но невероятно родной голос.
– Я, бабуль, – Милана торопливо скинула тяжелые ботинки, аккуратно поставив их на тряпку у порога, и стянула куртку.
Она прошла на кухню.
Тамара Васильевна, маленькая, сухонькая женщина в теплом вязаном кардигане поверх фланелевого платья и в очках в толстой оправе, стояла у плиты. Она помешивала деревянной лопаткой тушеную капусту с грибами, и от сковороды поднимался густой, упоительный пар.
– Замерзла вся, щеки алые, – покачала головой бабушка, обернувшись и внимательно глядя на внучку поверх стекол. Её морщинистое, доброе лицо озарилось улыбкой. – Ветер на улице совсем разошелся. Мой руки, садись ужинать. Я пирог с брусникой испекла, твой любимый.
– Ба, ну я же просила, не стой долго на ногах, они же у тебя ноют к вечеру, – мягко пожурила её Милана, подойдя ближе и бережно чмокнув старушку в сухую, пахнущую ванилью щеку. Рядом с бабушкой вся её колючесть, весь напускной пацанский гонор осыпались, как шелуха. Здесь она была просто Милой.
– Ничего, похожу еще, чай не стеклянная, – отмахнулась Тамара Васильевна, погладив внучку по коротко стриженным темным прядям. – Ты сегодня какая-то взбудораженная. Глаза горят, мечешься вся. В школе что стряслось? Опять с учителями схлестнулась?
– Нет, бабуль, всё нормально. С Ксюхой были. Уроки тяжелые, устала просто, – соврала Милана, чувствуя, как при одном воспоминании о школе щеки снова предательски теплеют. – Я в комнату пойду, ладно? Переоденусь, уроки разложу, а потом приду есть.
– Иди, ласточка, иди. Я пока чай настою с чабрецом.
Милана юркнула в свою комнату и плотно прикрыла дверь, прислонившись к ней спиной.
В комнате царил полумрак. На стенах висели постеры рок-групп, гитарные медиаторы, приколотые кнопками к деревянной рамке, на комоде рядом с гантелями стояла их общая с Аксиньей фотография с седьмого класса, а в углу кровати скромно ютился старый плюшевый медведь с оторванным глазом — единственный подарок отца, уцелевший с детства.
Милана со стоном рухнула лицом в подушку, раскинув руки.
– Черт, черт, черт! – глухо простонала она в мягкую ткань.
Перевернувшись на спину, девушка уставилась в побеленный потолок. Пальцы судорожно нащупали в кармане джинсов телефон. Она вытащила его, включила экран и с замиранием сердца посмотрела на треснувшее стекло.
Фотография Дениса была удалена. Милана стерла её сразу же, как только вылетела из подсобки, трясущимися пальцами нажав на значок корзины, а затем очистив и саму корзину, будто пытаясь уничтожить физические улики преступления.
Но из его памяти она этот снимок стереть не могла!
– Он точно всё понял, – прошептала Милана в пустоту комнаты, закрывая пылающее лицо ладонями. – Точно. Он же не слепой. Там моё лицо не скрыть, там ракурс прямо в упор! Господи, ну за что?! Почему я не сфоткала какого-нибудь ботаника? Почему именно этого ядовитого индюка?!
Она представила, как завтра придет в школу. Как Денис будет сидеть за своей партой, развалившись, закинув ноги в проход, крутить на пальце ручку и смотреть на неё. Смотреть с этой своей невыносимой, всепонимающей ухмылкой. А потом подойдет на перемене и протянет: «Ну что, гроза района, автограф на память не нужен? А то мало ли, на обои в спальне наклеить нечего...»
– Я его убью, – жалобно проскулила Милана, свернувшись калачиком на покрывале. – Сначала убью его, потом себя, а потом снова его. Ну всё, мне конец. Мой авторитет на нуле. Я теперь не гроза района, я посмешище...
Она снова вспомнила ту злополучную фотографию.
Свет из окна падал на его русые волосы, очерчивал упрямый подбородок. На самом деле... Денис был красивым. Черт бы его побрал, он был ужасно, бесяче привлекательным, когда закрывал свой наглый рот и переставал паясничать. Высокий, широкоплечий, с цепким насмешливым взглядом серых глаз, от которого внутри всё сжималось в тугой узел. Милана злилась на него именно потому, что рядом с ним её броня трещала по швам. Она привыкла быть сильной, привыкла нападать первой, чтобы никто не посмел ударить её по больному. А Денис не боялся её шипов. Он перешагивал через них с легкой улыбкой, дразнил, выводил из себя, заставляя чувствовать себя не бронепоездом, а обычной, растерянной девчонкой.
А потом перед глазами встал тот щенок.
Милана снова открыла сохраненную вкладку приюта. Лопоухий песик с белым носом и грустными глазами смотрел на неё с экрана, словно умоляя забрать его из холодной клетки.
– Малыш... – тоскливо прошептала она, проведя пальцем по стеклу. – Не успею я. Пока работу найду, пока деньги наскребу... заберут тебя. Или замерзнешь там.
Слезы обиды и бессилия защипали глаза. В жизни всё вечно было наперекосяк: денег вечно в обрез, в школе скандалы, парень, о котором она тайком думает круглые сутки, теперь держит в руках её самый позорный секрет, а маленькое беззащитное существо, которое она всем сердцем хотела спасти, так и останется в приютском вольере.
Вдруг в дверь комнаты негромко, деликатно постучали.
Милана вздрогнула, торопливо смахнула непрошеные слезы рукавом кофты и села на кровати:
– Да, бабуль?
Дверь приоткрылась. Тамара Васильевна держалась за поясницу, лицо её выражало легкое недоумение.
– Мил, там в дверь входную кто-то постучал, – сказала бабушка, поправляя платок на плечах. – Глухо так, два раза стукнули и тишина. Открой, пожалуйста, ласточка. У меня ноги совсем гудят, тяжело до порога идти. Может, соседка снизу опять за солью пришла?
Милана нахмурилась, глянув на настенные часы. Стрелки показывали почти восемь вечера.
– Ладно, бабуль, посиди, я открою, – ответила она, вставая с постели и натягивая старые домашние треники. – Только бы не тетя Люба со своими жалобами на трубы, а то она мне мозг на час вынесет...
– Ты только не груби человеку с порога, – на всякий случай попросила Тамара Васильевна, уходя обратно на кухню.
– Не буду, не буду, – проворчала девушка, шлепая босыми ногами по коридору.
Подойдя к тяжелой деревянной двери, Милана не стала сразу щелкать замком. Она прильнула глазом к стеклянному глазку. На лестничной площадке тускло горела сорокаваттная лампочка, заливая бетон желтоватым, мерцающим светом. Было пусто. Ни соседки, ни пьяного соседа со второго этажа. Только сквозняк колыхал старую паутину в углу у мусоропровода, да где-то внизу, хлопнув, закрылась тяжелая подъездная дверь.
– Странно... – пробормотала Милана. – Опять мелкие из седьмой квартиры балуются, что ли?
Она повернула массивную защелку, потянула дверь на себя и сделала шаг вперед, собираясь выглянуть на лестницу и выдать пару ласковых невидимым шутникам.
Взгляд случайно опустился под ноги.
Милана замерла, так и не сделав шага за порог. Её дыхание перехватило.
Прямо на старом резиновом коврике стояла большая, добротная картонная коробка из-под бытовой техники. По бокам коробки канцелярским ножом были аккуратно прорезаны круглые вентиляционные отверстия, а верхние створки были неплотно прикрыты и перевязаны широкой пеньковой бечевкой, завязанной на аккуратный, крепкий морской узел.
– Это еще что такое?.. – вслух произнесла Милана, ошарашенно глядя на неожиданную посылку.
И в этот самый момент коробка... шевельнулась.
Створки дрогнули, картон зашуршал, и изнутри донеслось тихое, тоненькое, отчаянно-трогательное:
– Тяв!
А затем — нетерпеливое, влажное шмыганье носом и мелкое скрежетание когтей о дно.
Сердце Миланы пропустило мощнейший удар, а затем сорвалось в бешеный галоп, ударив в ребра с такой силой, что потемнело в глазах.
– Не может быть... – одними губами выдохнула она.
Она опустилась на колени прямо на холодный бетон лестничной площадки, совершенно забыв обо всем на свете. Руки задрожали крупной, неконтролируемой дрожью. Осторожно подхватив тяжелую, теплую коробку под дно, Милана занесла её в квартиру, захлопнула дверь ногой и повернула замок.
Она опустила коробку на ковер в прихожей и замерла, боясь дышать.
– Бабушка! – позвала она, и собственный голос показался ей чужим, охрипшим от нахлынувшего шока.
– Что там такое, Милочка? – послышались шаркающие шаги из кухни. – Кто приходил-то?
Но Милана уже не слышала. Пальцы судорожно вцепились в бечевку. Узел не поддавался, и девушка с силой рванула его, срывая веревку и отбрасывая её в сторону.
Она медленно, с замиранием сердца распахнула картонные створки.
На дне коробки, поверх толстого, пахнущего магазинной новизной флисового пледа, сидел он.
Тот самый щенок.
Крепкий, пушистый бутуз с золотисто-рыжей спинкой, белой, как свежий снег, манишкой на груди и смешными белыми пятнышками вокруг влажного черного носа. Его большие, лопоухие уши стояли торчком, а янтарные глаза смотрели снизу вверх с такой детской, чистой надеждой, что у Миланы внутри словно лопнула какая-то тугая, много лет сдерживаемая струна.
На шее у щенка красовался новенький, прочный кожаный ошейник глубокого синего цвета с маленьким металлическим жетоном в виде косточки.
– Господи... – выдохнула Милана, и по её щекам, обжигая кожу, покатились горячие, неудержимые слезы.
Щенок тихонько тявкнул, задрал мордочку и забавно чихнул от яркого света прихожей. Заметив перед собой человека, малыш не испугался, не забился в угол — он радостно заскулил, заколотил коротким пушистым хвостиком по стенкам коробки, поднимая настоящий барабанный бой, уперся передними толстыми лапами в край картона и перевалился наружу, прямо на колени сидящей на полу Миланы.
– Маленький мой... – всхлипнула она, подхватывая этот теплый, пахнущий молоком и сухим кормом комочек на руки. – Маленький... ты настоящий...
Песик моментально ожил. Он завозился, тычась мокрым носом в её подбородок, принялся яростно и восторженно вылизывать её мокрые от слез щеки шершавым розовым языком, радостно повизгивая и топчась лапами по её груди. Его тепло проникало сквозь тонкую домашнюю кофту, согревая каждую клеточку её тела. Милана прижала щенка к себе, зарылась лицом в его густую, чистую шерсть на загривке и зарыдала в голос — впервые за много-много лет.
Это были слезы невероятного, оглушительного, всепоглощающего счастья.
– Батюшки мои святы... – раздался над ней потрясенный голос бабушки.
Тамара Васильевна замерла в дверном проеме кухни, всплеснув руками. Очки сползли на самый кончик её носа, а глаза наполнились изумлением и мягким светом.
– Это откуда же такое чудо? – тихо спросила старушка, медленно опускаясь на банкетку у зеркала. – Милочка, это кто же тебе принес?
– Я... я не знаю, бабуль, – Милана подняла заплаканное, но абсолютно счастливое лицо. Щенок тем временем деловито устроился у неё на коленях, положив тяжелую лобастую голову ей на запястье и довольно посапывая, словно нашел самое безопасное место во всей вселенной. – Он просто стоял у двери. В коробке. Бабушка, это он! Тот самый щенок из приюта, которого я тебе на фотографии в телефоне показывала! Помнишь?!
– Помню, ласточка, конечно помню, – растроганно закивала Тамара Васильевна, промокая уголки глаз уголком платка. – Как не помнить, ты все уши мне им прожужжала. Но как же он здесь оказался? Приютские-то звери денег стоят, за ними уход нужен, документы...
Взгляд Миланы упал на дно опустевшей коробки.
Там, рядом с пледом, лежал плотный прозрачный файл с бумагами. Девушка осторожно, стараясь не потревожить уютно устроившегося на коленях щенка, потянулась и вытащила файл.
Внутри лежала целая стопка аккуратно сложенных документов.
Милана быстро перебрала их негнущимися пальцами. Синий международный ветеринарный паспорт. Печати государственной клиники. Отметки о первой комплексной прививке от бешенства и чумки, наклейка с номером электронного микрочипа, дата дегельминтизации, штамп о полном клиническом осмотре. Всё было оформлено официально, по высшему разряду, без единой помарки.
В графе «Владелец» красивым, размашистым почерком стояло: *«Милана Сергеевна»* — и её домашний адрес с номером телефона.
Там же лежал договор передачи животного из благотворительного фонда, где черным по белому было написано, что все сборы, взносы и медицинские процедуры оплачены спонсором в полном объеме.
Милана смотрела на эти бумаги, не веря собственным глазам. Кто мог это сделать? Аксинья? Нет, у Аксиньи не было таких денег, да и возможностей провернуть подобное за пару часов после уроков у нее точно не было. Ярослав? Ярослав богат и добр, но он едва знает Милану, с какой стати ему выкупать для неё собаку?
И тут на самом дне файла, под ветеринарным паспортом, она заметила сложенный вчетверо листок бумаги в клетку, явно вырванный наспех из школьной тетради по алгебре. Край листа был неровным, со следами пружинки.
Дрожащими пальцами Милана развернула записку.
Почерк был ей знаком до боли. Небрежный, с сильным наклоном вправо, чуть скачущий, с острыми хвостиками у букв — именно таким почерком кто-то сегодня утром пускал самолетики на уроке литературы и черкал на полях насмешливые рожицы.
На листке размашисто, черной гелевой ручкой было написано всего три строчки:
*«Надеюсь тебе понравился и кстати я его уже окрестил под именем "Бандит", так что не меняй его!»*
Милана застыла.
Слова на бумаге расплылись перед глазами.
*«Надеюсь тебе понравился...»*
*«Бандит»...*
В памяти мгновенно, с оглушительной ясностью вспыхнул их разговор в темной подсобке на третьем этаже.
*«Симпатичный пёс. Лопоухий такой. Ему бы кличку дать нормальную... вроде „Бандита“ или „Пирата“. Под стать будущей хозяйке».*
Она закрыла рот ладонью, и из её груди вырвался тихий, прерывистый, искренний смех, переходящий в новый всхлип.
Денис.
Это был Денис.
Тот самый Денис, которого она всё утро поливала грязью, которого обзывала клоуном, индюком и придурком с завышенной самооценкой. Тот самый парень, от чьей язвительности выли все учителя и перед кем она только что так отчаянно стыдилась своей дурацкой случайной фотографии в телефоне.
Он не стал насмехаться над ней. Он не пошел трепать языком. Он просто... запомнил. Запомнил фотографию щенка, которую увидел мельком на пару секунд. Выведал через Ярослава контакты приюта, сорвался туда сразу после шестого урока, заплатил свои карманные деньги, оплатил врачей, прививки, паспорт, чипирование... нашел коробку, купил ошейник с поводком и притащил собаку на третий этаж чужого дома, чтобы просто оставить под дверью. Без пафоса. Без ожидания благодарности. Без единой попытки покрасоваться.
– Господи... – прошептала Милана, прижимая записку к губам. Сердце колотилось с такой неистовой силой и нежностью, что казалось, вот-вот проломит грудную клетку. – Ну какой же ты...
– Милочка? – осторожно позвала бабушка, внимательно наблюдая за сменой эмоций на лице внучки. – Кто это написал, ласточка? Тот мальчик, да? Новенький, про которого ты с порога так сердито молчишь?
Милана подняла голову. По её мокрым щекам текла тушь, но в глазах горело такое чистое, ослепительное сияние, какого Тамара Васильевна не видела у внучки, пожалуй, никогда.
– Он, бабуль, – тихо, срывающимся от смеха и слез голосом призналась Милана, уткнувшись носом в макушку щенка. – Тот самый идиот.
– Ну, судя по всему, никакой он не идиот, – мягко улыбнулась Тамара Васильевна, подходя ближе и осторожно проводя морщинистой рукой по спине дремлющего песика. – Редкий мальчик в ваши годы способен на такой поступок. С душой сделано. По-настоящему. И имя-то какое дал... «Бандит». Прямо под стать тебе, егоза.
– Да уж, – Милана покачала головой, перечитывая записку снова и снова. – «Не меняй его»... Командир нашелся. Ладно... ладно, понятно теперь от кого. Спасибо, Денис.
Щенок словно услышал свое новое имя. Он приоткрыл один янтарный глаз, шумно вздохнул, зевнул, показав крошечные острые зубки и розовый язычок, и еще крепче прижался к животу Миланы, свернувшись плотным клубочком.
– Ну что, Бандит, – прошептала девушка, чувствуя, как нежность буквально захлестывает горло, не оставляя места ни для страха, ни для сомнений. – Добро пожаловать домой.
– Так, – по-деловому засуетилась бабушка, вытирая руки о фартук. – Ему же постелить надо. И попить дать! У меня там мисочка старая эмалированная есть, от кота еще осталась. И бульончика куриного налью чуть-чуть, он же голодный, наверное, натерпелся страху в коробке-то...
– Я сама всё сделаю, ба, не переживай, – Милана аккуратно поднялась на ноги, прижимая щенка к груди. Бандит доверчиво свесил лапы, глядя по сторонам с любопытством юного исследователя.
Девушка понесла его в свою комнату.
Здесь, среди плакатов с рок-группами и тяжелых армейских атрибутов, маленький щенок выглядел удивительно гармонично. Милана опустила его на ковер. Бандит неуверенно переступил лапами, понюхал ножку письменного стола, чихнул на гитарный шнур и тут же деловито зашагал к кровати, виляя хвостиком.
Бабушка принесла две чистые миски: одну с теплой водой, другую — с размоченным кормом, пакетик которого предусмотрительно лежал на самом дне той же коробки.
– Смотри-ка, даже еду положил, обо всем подумал, – с уважением покачала головой Тамара Васильевна, наблюдая, как щенок с аппетитом принялся хрустеть гранулами, забавно чавкая и смешно подрагивая хвостиком. – Хороший парень, Мила. Держись за таких. Фальшивых много вокруг, а с настоящим сердцем — по пальцам пересчитать.
– Знаю, ба, – тихо отозвалась Милана, не сводя глаз с Бандита. – Теперь знаю.
Когда щенок дочиста вылизал миску, напился воды и, сладко потягиваясь, забрался на брошенный на пол старый плед, в квартире окончательно воцарился покой. Тамара Васильевна ушла спать, пожелав «обоим хулиганам» доброй ночи.
Милана закрыла дверь в комнату, оставив гореть только настольную лампу с мягким теплым абажуром.
Она села на пол прямо рядом с Бандитом, скрестив ноги по-турецки. Щенок немедленно переполз к ней, положил мордочку на её бедро, сладко зажмурился и завел тихое, умиротворенное посапывание. Милана методично, бережно гладила его шелковистую спинку, слушая мерное биение крошечного сердца.
Страх перед завтрашним днем исчез без следа.
Больше не было стыда за ту фотографию в галерее. Не было страха показаться слабой или смешной.
Милана достала из кармана телефон. Треснувший экран вспыхнул в полумраке. Она открыла список контактов.
*«Денис (не брать трубку, придурок)»* — гласила старая надпись, которую она сделала еще вчера утром после их первой ссоры в коридоре.
Милана тихо рассмеялась, покачала головой и нажала кнопку «Редактировать».
Быстро стерев язвительную приписку, она переименовала контакт просто: *«Денис»*, добавив рядом маленький значок синего сердца.
Пальцы замерли над клавиатурой. Сердце снова забилось чаще, но на этот раз — от пьянящего, робкого предвкушения. Она открыла чат. Там было пусто — они еще ни разу не переписывались.
Милана сделала глубокий вдох, навела камеру смартфона вниз и сфотографировала спящего Бандита, который сладко посапывал на её коленях, положив нос на край её домашних штанов.
Прикрепив фото к сообщению, она набрала короткий текст:
*«Кличка дурацкая, но я оставлю. Спасибо тебе, Денис. За всё. Ты лучший».*
Она занесла палец над кнопкой отправки, помедлила секунду, прикусив нижнюю губу, а затем решительно нажала «Отправить».
Две серые галочки почти мгновенно сменились на зеленые. Он не спал. Он ждал.
Экран вспыхнул входящим сообщением буквально через пять секунд:
*«Попробуй только не оставить, гроза района. Он у нас с тобой парень с характером, в обиду себя не даст. Спокойной ночи, Мил. До завтра ;)»*
Милана прижала телефон к груди, глядя в темное осеннее окно, за которым мерно шумел холодный дождь.
В темноте её комнаты спал маленький спасенный щенок. Где-то через пару кварталов спала счастливая Аксинья, которую больше не посмеют тронуть дома, потому что её защищает Ярослав. А где-то в теплом окне сидел парень с взъерошенными волосами и дурацкой ухмылкой, который ради неё перевернул весь мир за один-единственный вечер.
Милана улыбнулась — открыто, светло и бесконечно счастливо.
Шторм за окном больше не имел никакого значения. Её дом был полон тепла, её сердце было согрето любовью, а на коленях мирно спал её собственный, самый верный в мире Бандит.