Скрытая сила
Тёплый свет в холодных окнах
Дорога от школы до дома ещё никогда не казалась Аксинье такой короткой и пугающей. Осенний ветер срывал с кленов пожухлые листья, швыряя их под ноги прохожим, а воздух был пропитан запахом сырой земли и надвигающегося дождя. Обычно после уроков Аксинья любила неспешно идти дворами, слушая, как Милана без умолку возмущается учителями или строит дерзкие планы на выходные. Но сегодня Милану вызвали домой сразу после звонка — строгая бабушка требовала помочь с заготовками, — и Аксинья осталась наедине со своими мыслями.
А мысли были чернее грозовой тучи.
Она прекрасно помнила, как Настя выбежала из школы, не дожидаясь окончания шестого урока. Её лицо, искаженное злобой и унижением, не предвещало ничего хорошего. Настя никогда не прощала обид. И уж тем более она не могла спустить с рук то, что новенький парень — тот самый Ярослав, которого Настя с первой секунды мысленно записала в свои преданные поклонники, — на глазах у половины параллели назвал её пустой и злобной, встав на защиту «серой мыши».
«Она уже всё рассказала матери, – с замиранием сердца думала Аксинья, подходя к серой панельной девятиэтажке. – Конечно рассказала. Перевернула всё с ног на голову, наплела с три короба... Господи, хоть бы мама была на работе».
Но надежда рассыпалась в прах, стоило Аксинье поднять глаза к окнам четвёртого этажа. На кухне горел яркий свет.
Пальцы девушки дрожали, пока она вставляла ключ в замочную скважину. Металл щелкнул с предательской отчетливостью. Аксинья осторожно толкнула тяжелую дверь, стараясь не скрипеть петлями, и тихо перешагнула через порог, надеясь проскользнуть в свою комнату незамеченной.
Она успела лишь наполовину расстегнуть замок куртки, когда из гостиной послышались тяжелые, стремительные шаги.
Дверь распахнулась с оглушительным ударом о стену. На пороге коридора возникла Антонина Александровна. Её лицо пошло багровыми пятнами, тонкие губы были сжаты в ядовитую нить, а глаза метали настоящие молнии. Позади неё, свернувшись на мягком диване с чашкой чая в руках и завернувшись в кашемировый плед, сидела Настя. Личико сестры выглядело заплаканным, но стоило ей поймать взгляд Аксиньи, как в глубине её глаз мелькнуло неприкрытое, мстительное торжество.
– Вернулась, дрянь?! – раздался визгливый крик матери, от которого у Аксиньи зазвенело в ушах.
Антонина Александровна преодолела разделявшие их пару метров в одно мгновение.
– Тварь, ты как могла сестру опозорить?! – взревела женщина, задыхаясь от собственной ярости. – Ты кем себя возомнила, неблагодарная гадина?! Настенька прибежала домой вся в слезах! Из-за тебя, из-за твоих дружков-уголовников её при всей школе втоптали в грязь!
– Мама, подожди, я ничего не делала... – начала было Аксинья, инстинктивно вжимаясь спиной в холодное полотно входной двери. – Настя сама подошла к нам и начала оскорблять...
– Заткнись! – перебила мать, и воздух со свистом рассекла её ладонь.
Звонкая, хлесткая пощёчина обожгла щёку Аксиньи. Удар был настолько сильным и неожиданным, что голова девушки дернулась вбок, а виском она глухо ударилась о деревянный дверной наличник. В глазах на секунду потемнело, вспыхнули яркие белые искры, во рту появился солоноватый привкус железа от прикушенной губы.
Кожа на лице пылала адским пламенем, но куда больнее было в груди. Сердце словно сдавили ледяными клещами, перекрывая доступ к кислороду.
– С глаз моих долой! – тяжело дыша, прошипела Антонина Александровна, ткнув унизанным золотыми кольцами пальцем в сторону коридора. – Чтоб до завтрашнего утра я тебя не видела и не слышала! Завтра же пойдешь к завучу и заберешь документы, дрянь такая! Из-за тебя Насте теперь стыдно в коридор выйти! Убирайся в свою конуру!
Аксинья не ответила ни слова. Она даже не подняла руки, чтобы прижать её к горящей щеке. Опустив голову, глядя сквозь застилающие глаза слёзы на пошарпанный линолеум, девушка стянула ботинки и почти бегом бросилась по длинному полутемному коридору в самый дальний угол квартиры.
Её комната — крошечная кладовка, переделанная когда-то под детскую, с узким окном, выходящим на глухую стену соседнего дома, — встретила её холодом. Батареи здесь едва грели, а на подоконнике всегда лежал слой мелкой пыли от старых рассохшихся рам.
Захлопнув дверь и повернув хлипкую щеколду, Аксинья рухнула на узкую кровать. Она натянула старое байковое одеяло на голову и зажала рот ладонью, чтобы наружу не вырвался ни один звук.
Рыдания душили её изнутри. Тело мелко трясло крупной дрожью, из глаз непрерывным потоком текли жгучие слёзы, оставляя мокрые следы на застиранной наволочке.
«Почему? Ну за что? – билась в висках одна и та же бесконечная, отчаянная мысль. – За что она меня так ненавидит? Что я сделала не так? Почему я для неё всегда во всём виновата?..»
Из гостиной доносился приглушенный голос матери, которая нежно успокаивала Настю:
– Успокойся, девочка моя, выпей ещё чайку... Я завтра же позвоню директору. Мы заставим этих хулиганов извиниться перед тобой на коленях. А эту негодяйку я вообще заставлю драить полы до ночи...
Каждое слово материнского голоса, такого мягкого для Насти и такого беспощадно-жестокого для неё, впивалось в сердце раскаленными иглами. Аксинья сжалась в тугой комок, обхватив руками колени. Ей казалось, что стены этой комнаты сдвигаются, что потолок вот-вот рухнет на неё и похоронит под толщей серого бетона.
Она попыталась сделать глубокий вдох, вспомнить дыхательные упражнения, о которых когда-то читала в интернете, но воздух входил в легкие рваными, свистящими толчками. Паника и глухое отчаяние накрывали её с головой. В какой-то момент ей показалось, что она сходит с ума от этой невыносимой, всепоглощающей несправедливости. Ей просто нужно было услышать хоть один нормальный человеческий голос. Голос того, кто не считает её мусором, ошибкой природы, лишним ртом.
Она потянулась к карману куртки, брошенной на стуле, достала телефон. Экран был мутным от слез, пальцы отказывались слушаться. Первым порывом было набрать Милану. Но Милана сейчас была занята, к тому же Аксинья знала: узнай подруга о пощёчине, она бросит всё, примчится сюда с арматурой в руках и устроит здесь побоище, после которого мать точно выставит Аксинью на улицу окончательно.
Взгляд упал на список контактов.
*Ярослав.*
Они обменялись номерами сегодня утром, когда классная руководительница попросила его и Дениса добавиться в общую беседу класса, а потом парень сам написал ей короткое сообщение: «Привет. Это Ярик. Если будут вопросы по конспектам — пиши в любое время».
Аксинья замерла, глядя на это имя. В памяти мгновенно вспыхнул его глубокий, спокойный голос. Его темные глаза, в которых не было ни капли насмешки или фальши — лишь искреннее, теплое участие. То, как он шагнул вперед в школьном коридоре, загородив её от разъяренной сестры, словно крепкая каменная стена...
Она знала, что это безумие. Новенький парень, они едва знакомы, с чего вдруг он должен слушать её нытье? Он, наверное, занят своими делами, сидит дома, отдыхает...
Но пальцы уже сами нажали на зеленую трубку.
Сердце пропустило удар, затем заколотилось с бешеной скоростью, отдаваясь гулким стуком в ушах. Гудок... Ещё один... Аксинья уже готова была в панике сбросить вызов, испугавшись собственной смелости, как в трубке раздался щелчок.
– Да, Ксюш? Привет, – его голос прозвучал удивительно близко, мягко и спокойно, разрезая мрак её комнатушки.
Аксинья судорожно втянула воздух, пытаясь сдержать подступивший к горлу всхлип, но предательская дрожь в голосе выдала её с головой.
– Привет, Ярик...
На том конце провода мгновенно воцарилась тишина. На заднем плане затих какой-то шорох бумаг или стук клавиатуры.
– Ксюш, что случилось? – тон Ярослава изменился за секунду, стал собранным, внимательным и тревожным.
Аксинья закрыла глаза, закусив нижнюю губу до боли, чувствуя, как горячая слеза катится по горящей от удара щеке.
– Да, тут... неважно, я просто хочу поговорить с тобой, – с трудом выдавила она, стараясь говорить ровно, но в конце фразы её голос всё-таки сорвался на прерывистый полушепот.
Ярослав помолчал пару секунд. Он не стал задавать глупых вопросов вроде «ты плачешь?» или «тебя кто-то обидел?». Он просто понял всё без лишних слов.
– Ясно, – произнес он твердо, но удивительно бережно. – Не могла бы ты выйти на улицу?
– Ладно, – почти не думая, согласилась Аксинья.
– Одевайся теплее. Я живу на Озерной, через два двора от твоей школы. Где ты сейчас?
– В доме рядом с продуктовым... у старого сквера, – прошептала она.
– Знаю этот дом. Буду у твоего подъезда через десять минут. Жди меня там, хорошо? Только из подъезда пока не выходи, если холодно.
– Хорошо... Спасибо, – выдохнула она, и в трубке раздались короткие гудки.
Аксинья опустила телефон на постель. Осознание того, что она только что сделала, накрыло её волной холодной паники. Она позвала Ярослава. Парня, в которого была тайно влюблена с того самого момента, как он переступил порог их класса, и ради которого Настя готова была перегрызть глотку любому. Но отступать было некуда. Оставаться в этой душной, пропитанной ненавистью квартире ещё хоть минуту казалось невыносимой пыткой.
Она быстро поднялась с кровати. Голова слегка кружилась, левая щека горела и пульсировала. Подойдя к маленькому зеркалу над комодом, девушка ужаснулась: на бледной коже отчетливо проступал багровый след от пяти пальцев, а уголок нижней губы слегка припух. Она торопливо плеснула в лицо ледяной водой из графина, стоявшего на столе, промокнула полотенцем и распустила свои длинные русые волосы, чтобы пряди падали вперед и закрывали пострадавшую сторону лица.
Схватив с пола свой старый школьный рюкзак, Аксинья быстро закинула туда телефон, зарядку, ключи и тонкий шерстяной шарф. Натянув теплую вязаную шапку почти до самых бровей и накинув куртку, она замерла у двери своей комнаты, прислушиваясь.
В квартире было относительно тихо. Из гостиной доносился приглушенный звук работающего телевизора — Настя, видимо, включила любимый сериал, а мать на кухне громко гремела посудой, что-то недовольно бормоча себе под нос.
Аксинья осторожно повернула защелку. Металл щелкнул чуть громче, чем ей хотелось бы, и сердце ушло в пятки. Она затаила дыхание. Никто не вышел.
Ступая на носочках в одних носках по холодному полу, она добралась до прихожей. Быстро, стараясь не шуметь шнурками, влезла в свои ботинки, нащупала в кармане ключи от квартиры. Рука на дверной ручке предательски дрожала. Осторожно опустив её вниз, Аксинья потянула дверь на себя, выскользнула на лестничную клетку и прикрыла замок с наружной стороны, провернув ключ на один оборот.
Только оказавшись на лестнице, она позволила себе шумно выдохнуть.
Она не стала вызывать дребезжащий лифт, боясь, что шум привлечет внимание матери. Перепрыгивая через ступеньки, Аксинья сбежала на первый этаж и толкнула тяжелую железную дверь подъезда.
Холодный октябрьский воздух ударил в лицо, заставив кожу на щеке отозваться новой вспышкой тупой боли, но этот холод принес с собой невероятное, пьянящее чувство облегчения. Словно она вырвалась из душного склепа на свободу. На улице уже сгустились сумерки. Желтые фонари только начинали разгораться вдоль тротуаров, отбрасывая длинные тени на мокрый от мелкой мороси асфальт.
Она вышла из-под козырька и огляделась по сторонам, кутаясь в воротник куртки.
В паре десятков метров от подъезда, под кроной старого клена, стояла высокая фигура. Ярослав. На нем была расстегнутая темная парка, поверх которой лежал серый шарф, а руки он грел в карманах. Заметив выходящую из подъезда Аксинью, парень тут же быстрым, уверенным шагом направился к ней.
– Привет, – тихо произнес он, остановившись в паре шагов.
Аксинья подняла на него глаза и тут же смущенно опустила взгляд, пряча лицо в воротник и за прядями волос:
– Привет... Ты так быстро.
– Я бежал, – просто ответил он, и только сейчас Аксинья заметила, что его дыхание было слегка сбитым, а от губ поднимались белые клубы пара.
Ярослав внимательно посмотрел на неё. Несмотря на сумерки и надвинутую на лоб шапку, от его проницательного взгляда не укрылось ничего: ни её покрасневшие, припухшие от слез глаза, ни неестественная поза, которой она пыталась скрыть левую сторону лица. В его темных глазах на долю секунды мелькнула острая, опасная вспышка гнева, но он тут же взял себя в руки, не желая пугать её ещё больше.
Он вытащил руку из кармана куртки и протянул ей большую плитку шоколада в яркой фольге.
– Вот, держи, – мягко сказал Ярослав. – Молочный, с фундуком. Говорят, помогает при стрессе.
Аксинья растерянно посмотрела на шоколадку, затем на него. В горле снова встал предательский ком, но на этот раз — от нахлынувшей нежности и благодарности. Ей никто никогда не дарил шоколадок просто так, чтобы утешить. Мать покупала сладости только Насте, а Аксинье доставались лишь попреки за лишний кусок хлеба.
Она робко протянула озябшие пальцы и взяла плитку:
– Спасибо...
– Не замерзла? – Ярослав окинул её взглядом, задержавшись на тонкой осенней куртке. Ветер становился всё более пронзительным, с неба начала срываться колючая ледяная крупа.
– Немного, – честно призналась Аксинья, зябко передернув плечами.
– Пошли ко мне домой, там пока посидишь, – уверенно и спокойно предложил Ярослав, словно это было самым естественным решением в мире.
Аксинья от неожиданности даже замерла на месте, испуганно распахнув глаза:
– К тебе?.. Но... а как же твои родители? Они разве не будут против? Я... я не хочу мешать.
– Родители в командировке в Петербурге до конца недели, – чуть улыбнулся парень, успокаивающе коснувшись её предплечья. – Так что дома только я и кот. И ты ни капли не помешаешь, Ксюш. Наоборот. На улице оставаться нельзя, ты совсем продрогла.
Аксинья посмотрела на темные окна своей квартиры на четвертом этаже, где за занавесками скрывался её персональный ад, а затем снова перевела взгляд на Ярослава. В его взгляде было столько надежности, тепла и непоколебимой уверенности, что все сомнения растаяли сами собой.
– Спасибо большое, – едва слышно выдохнула она, чувствуя, как по щеке снова катится одинокая слеза.
– Всегда пожалуйста, для тебя не жалко, – с мягкой, обезоруживающей улыбкой ответил он.
Ярослав слегка приобнял её за плечи, направляя прочь от мрачного двора, и они зашагали по освещенной фонарями аллее.
Они шли молча, но это молчание не было тягостным или неловким. Напротив, в нем чувствовалось странное, целительное спокойствие. Ярослав намеренно держался с той стороны, откуда дул колючий ветер, заслоняя Аксинью своим широким плечом. Девушка сжимала в руках плитку шоколада, чувствуя, как холод постепенно отступает, уступая место тихому, робкому теплу, зарождающемуся где-то в груди.
Они свернули во двор нового кирпичного дома, огороженного аккуратным кованым забором. Ярослав приложил магнитный ключ к домофону, пропустил Аксинью вперед в чистый, ярко освещенный подъезд с зеркалами и цветами в горшках на подоконниках. После её облупленной панельки это место казалось другим миром.
Лифт бесшумно поднял их на седьмой этаж. Ярослав открыл тяжелую металлическую дверь и жестом пригласил гостью войти:
– Проходи, будь как дома. Обувь можно прямо здесь оставить.
В квартире пахло свежезаваренным кофе, книгами и цитрусовыми. Здесь было тепло, уютно и невероятно просторно. Из коридора навстречу им ленивой, царственной походкой вышел огромный пушистый рыжий кот с белым воротником. Он смерил Аксинью внимательным взглядом зеленых глаз, коротко мявкнул и неожиданно подошел вплотную, начав тереться мордочкой о её джинсы.
– Ого, – негромко рассмеялся Ярослав, снимая парку и вешая её на крючок. – Кажется, ты прошла проверку. Это Барс, и он обычно терпеть не может чужих. А к тебе сразу пошел.
Аксинья несмело опустилась на корточки и осторожно погладила кота за бархатным ухом. Барс довольно замурчал, зажмурившись и подставляя шею. От этого простого проявления доверия на душе девушки стало ещё чуточку легче.
Она сняла куртку и шапку, повесив их рядом с вещами парня, но тут же поспешно отвернулась к зеркалу, поправляя волосы, чтобы снова скрыть щеку. Однако Ярослав был быстрее.
Когда она выпрямилась, он уже стоял рядом. Его лицо, до этого мягкое и дружелюбное, внезапно застыло. Взгляд парня упал на её лицо.
Теперь, при ярком электрическом свете прихожей, багровый след от удара на её бледной коже был виден во всей своей ужасающей отчетливости.
Аксинья испуганно отшатнулась, втянув голову в плечи:
– Я... это случайно...
Ярослав ничего не сказал. Он лишь очень медленно, чтобы не спугнуть её, поднял руку. Его пальцы — длинные, теплые и удивительно бережные — едва ощутимо коснулись края её скулы, не задевая сам ушиб, но заставив Аксинью замереть на месте и затаить дыхание. От этого осторожного прикосновения по её коже пробежала волна мурашек, а сердце бешено заколотилось.
– Это Настя? – тихо спросил он. В его голосе не было громких эмоций, но сквозь слова проступала такая ледяная, сокрушительная ярость, от которой воздух вокруг, казалось, стал тяжелее.
– Нет, – прошептала Аксинья, чувствуя, как предательски дрожат губы. – Мама.
Ярослав закрыл глаза на секунду, желваки на его скулах резко обозначились. Он шумно втянул воздух через нос, справляясь с бурей внутри себя, и когда снова посмотрел на неё, в его глазах осталась только безграничная, пронзительная нежность.
– Пойдем в ванную, Ксюш. Нужно приложить холод, пока не появился сильный отек.
Он провел её в просторную ванную комнату, выложенную светлой плиткой. Достав из шкафчика чистую мягкую салфетку, Ярослав завернул в неё пару кубиков льда из морозилки и аккуратно протянул девушке:
– Прижми вот здесь. Только не дави сильно.
Аксинья послушно прижала компресс к щеке. Приятный холод мгновенно притупил пульсирующую боль. Она посмотрела на свое отражение в большом зеркале: взлохмаченная, в простой кофте, с красными глазами... И рядом стоял Ярослав — высокий, красивый, спокойный, заботящийся о ней так, словно она была для него самым драгоценным созданием на свете. Контраст был разительным, и Аксинье на миг показалось, что всё это — лишь прекрасный сон, который вот-вот оборвется звонком будильника в её холодной комнате.
– А теперь — на кухню, – мягко скомандовал парень, легонько подтолкнув её к выходу. – Будем пить чай и есть твою шоколадку. Возражения не принимаются.
Кухня Ярослава оказалась светлой и современной, с панорамным окном, из которого открывался вид на огни вечернего города. Парень усадил Аксинью в глубокое мягкое кресло у стола, укутал её ноги пушистым пледом, который принес из гостиной, и принялся хлопотать у плиты.
Кот Барс тут же запрыгнул Аксинье на колени, свернулся клубком и завел свою мерную, убаюкивающую песню. Девушка механически перебирала пальцами его мягкую густую шерсть, наблюдая за Ярославом.
Было что-то завораживающее в том, как уверенно и спокойно он двигался: поставил стильный стеклянный чайник, достал красивую жестяную банку с листовым чаем с чабрецом и мятой, нарезал лимон тончайшими прозрачными дольками. Никакой спешки, никаких нервов. В его движениях сквозило то домашнее, неподдельное благополучие, которого Аксинья была лишена всю свою сознательную жизнь.
– Настя пришла домой и устроила истерику, да? – не оборачиваясь, негромко спросил Ярослав, разливая кипяток по фарфоровым кружкам.
– Да, – Аксинья опустила глаза на спину кота. – Сказала маме, что из-за меня её все унижали в школе. Что я натравила на неё новеньких... Мама даже слушать меня не стала. Она всегда верит только Насте. Что бы Настя ни натворила — виновата всегда я. Даже если Настя разобьет любимую мамину вазу, мама скажет, что это я её криво поставила.
Она говорила тихо, без злобы, с той привычной, вымученной покорностью, которая копилась в ней годами.
Ярослав поставил перед ней дымящуюся кружку с чаем, от которой шел упоительный аромат трав и цитруса, и сел напротив, положив локти на стол.
– Это неправильно, Ксюш, – твердо сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Ни один человек не заслуживает такого отношения. Тем более от самых близких. Ты ведь знаешь, что ты ни в чем не виновата?
– Умом понимаю, наверное... – она грустно усмехнулась, сжимая кружку ладонями, грея остывшие пальцы. – Но когда тебе с пяти лет каждый день повторяют, что ты серая мышь, тупая, никчемная и никому не нужная... В какой-то момент ты просто начинаешь в это верить. Настя у нас звезда, будущая модель или жена миллионера, мама в неё всю душу и все деньги вкладывает. А я... так, бесплатная прислуга.
– Ты не серая мышь, – перебил её Ярослав. В его голосе прозвучала такая непоколебимая убежденность, что Аксинья невольно вскинула голову. – И уж точно не никчемная. Я в этой школе всего один день, Ксюша. Но я видел, как ты решала сложнейшие задачи по физике, пока половина класса считала ворон. Я видел, как искренне ты улыбалась Милане. И я видел твои глаза, когда ты слушала учительницу литературы. В тебе есть то, чего у твоей сестры нет и никогда не будет, сколько бы денег в неё ни вложили. В тебе есть настоящая глубина. И чистота.
Аксинья замерла. В горле снова пересохло, а сердце забилось где-то у самого горла. Никто... абсолютно никто в её жизни никогда не говорил ей таких слов. Даже Милана, которая всегда горой стояла за подругу, выражала свои чувства грубовато и прямолинейно. А слова Ярослава звучали как драгоценная музыка, залечивающая рваные раны на её израненной душе.
– Ты правда так думаешь? – едва слышно спросила она, боясь разрушить этот момент.
– Я никогда не говорю того, в чем не уверен, – Ярослав мягко улыбнулся и пододвинул к ней плитку шоколада, которую ловко разломал на ровные дольки. – А теперь ешь. Тебе нужны эндорфины.
Аксинья отломила кусочек, положила в рот. Сладкий, насыщенный вкус таял на языке, смешиваясь с терпким травяным чаем. Напряжение, державшее её в тисках последние несколько часов, начало постепенно отпускать. Тело расслабилось под тяжестью теплого пледа и мурлычущего кота. Боль в щеке почти утихла, превратившись в глухое, терпимое покалывание.
– А Денис... он всегда такой? – вдруг спросила Аксинья, вспомнив утреннюю перепалку в коридоре, и на её губах впервые за весь вечер появилась слабая, искренняя улыбка. – Ну, такой язвительный? Мне показалось, Милана была готова его убить.
Ярослав негромко рассмеялся, откинувшись на спинку стула:
– Денис — неисправимый провокатор. Мы с ним с первого класса вместе, и он всегда умудряется найти самую болевую точку у любого человека. Но на самом деле он добрый парень. Просто надевает эту маску клоуна и циника, чтобы никто не лез в душу. Кстати, твоя подруга Милана произвела на него неизгладимое впечатление.
– Правда? – удивилась Аксинья.
– Он всю дорогу до дома только о ней и говорил, – усмехнулся парень. – Твердил, какая она бешеная и как ловко поставила его на место. Поверь мне, Денис не станет тратить слова на человека, который ему безразличен. Так что они ещё устроят шоу в нашем классе, вот увидишь.
Они просидели на кухне больше часа. Аксинья и сама не заметила, как разговорилась. Она рассказывала Ярославу о своих любимых книгах, о том, как мечтает поступить на биологический факультет и уехать в другой город, жить в общежитии и заниматься наукой. Ярослав слушал её с неподдельным интересом, задавал вопросы, делился своими историями о прошлой школе, шутил, заставляя её тихо смеяться.
В какой-то момент Аксинья поймала себя на мысли, что никогда в жизни не чувствовала себя в такой безопасности. Здесь, в этой теплой кухне, на седьмом этаже, за закрытыми дверями, не существовало криков матери, высокомерных усмешек сестры, постоянного страха сделать что-то не так. Здесь был только Ярослав — его внимательный взгляд, его бархатный голос и его невероятная, укутывающая забота.
Внезапно экран её телефона, лежащего на краю стола, вспыхнул.
Аксинья вздрогнула, словно от удара током.
На дисплее высветилось: *Мама*.
Вся легкость момента мгновенно испарилась. Девушка побледнела, уставившись на вибрирующий аппарат так, словно это была ядовитая змея. Рука потянулась к телефону, но замерла в воздухе.
Ярослав перевел взгляд с телефона на побледневшую Аксинью. Его лицо снова стало серьезным.
– Хочешь ответить? – тихо спросил он.
– Я... я не знаю, – дрожащим голосом проговорила она. – Если я не отвечу, она вызовет полицию. Или устроит такой скандал, когда я вернусь, что меня просто убьют...
Телефон замолчал на пару секунд, но тут же зазвонил снова. Настойчиво, требовательно.
– Ответь, – мягко посоветовал Ярослав. – Включи громкую связь. Если она начнет угрожать — я поговорю с ней.
Аксинья сглотнула вязкую слюну, провела пальцем по экрану и нажала значок динамика:
– Д-да, мам...
– Ты где шляешься, дрянь?! – динамик буквально взорвался истеричным визгом Антонины Александровны, эхо которого разнеслось по всей кухне. – Я зашла в твою комнату, а тебя нет! Ты совсем берега попутала?! Быстро домой, сию секунду! Насте нужно сделать салат, а у меня давление поднялось из-за твоих выходных! Если через десять минут не будешь дома — я выброшу все твои шмотки на помойку, поняла меня?!
Аксинья сжалась, втягивая голову в плечи. Стыд и унижение снова обожгли её изнутри — ей было невыносимо стыдно перед Ярославом за то, что он слышит этот базарный ор.
– Я... я скоро буду, – прошептала она, но в трубке уже раздались короткие гудки. Мать просто бросила трубку, даже не дослушав.
На кухне повисла тяжелая, давящая тишина. Кот Барс встревоженно поднял голову и уткнулся носом в ладонь Аксиньи.
Девушка медленно опустила телефон на стол. Глаза снова предательски защипало, но она изо всех сил сдержала слезы, не желая выглядеть слабой.
– Мне пора, – глухо сказала она, собираясь встать и сбросить плед. – Если я не приду, она действительно выставит мои вещи за дверь. Ей ничего не стоит...
– Стой, – Ярослав поднялся со своего места, обошел стол и мягко положил руки ей на плечи, останавливая её движение.
Его ладони были теплыми и тяжелыми, они словно якорем удерживали её на месте, не давая рухнуть в пучину паники.
– Ты не пойдешь туда одна, – произнес он тоном, не терпящим возражений.
– Ярик, нет, ты что! – испугалась Аксинья, снизу вверх глядя на него. – Ты не знаешь мою маму! Если она увидит тебя со мной, она устроит такой позор прямо во дворе! Она Насте расскажет, она начнет орать на всю улицу... Пожалуйста, не надо! Я сама справлюсь, правда. Я привыкла.
– К такому нельзя привыкать, Ксюша, – в его голосе звенела сталь, но во взгляде плескалась безмерная нежность. – Я не буду устраивать скандалов. Я просто провожу тебя до подъезда. Убежусь, что ты дошла в безопасности. И запомни одну вещь.
Он наклонился чуть ближе к ней, так что Аксинья почувствовала тонкий аромат его парфюма — морозная свежесть и терпкий кедр.
– Ты не одна. Слышишь меня? Больше никогда не будешь одна. Если станет совсем невыносимо — ты в любую секунду можешь прийти сюда. Моя дверь для тебя всегда открыта. Договорились?
Аксинья смотрела в его темные, ясные глаза, и в этот миг рушились все стены, которые она годами выстраивала вокруг своего сердца. Она знала, что влюблена в него без памяти. З