Ругается
Смертельный шёлк и стальные объятия
Хёнджин лежал на полу, прижавшись щекой к холодному мрамору, который был единственным спасением от жара, сжигавшего его изнутри. Краски, которые принёс Хан, были рассыпаны рядом. Тюбики с алой, густой краской напоминали лужи крови на светлом полу. Он не рисовал пейзажи и не рисовал выход. Он просто размазывал пигмент пальцами, пытаясь выразить ту грязь, которую чувствовал в своей душе.
Шаги в коридоре заставили его вздрогнуть. Замок щёлкнул с тем самым звуком, который Хёнджин научился ненавидеть больше всего на свете. В комнату вошли двое: Чанбин и Минхо. Чанбин нёс поднос с едой, а Минхо, как всегда, выглядел так, будто он пришёл в картинную галерею, чтобы насладиться редким экспонатом.
– Опять ты на полу, Джинни, – негромко произнёс Чанбин, ставя поднос на столик. – Ты простудишься. Твоё тело слишком ценно, чтобы ты так с ним обращался.
Хёнджин медленно приподнялся, опираясь на дрожащие руки. Его длинные волосы, запутавшиеся и влажные от пота, закрывали лицо. Он поднял взгляд, в котором плескалось отчаяние, смешанное с глухой яростью.
– Ну отпустите меня, – голос его сорвался на хрип. – Пожалуйста... Найдите себе девушку. Зачем я вам? Я же мальчик! Вы понимаете это? Я такой же, как вы!
Минхо усмехнулся, медленно сокращая расстояние между ними. Он опустился на корточки прямо перед Хёнджином, не обращая внимания на пятна краски, которые могли испачкать его дорогую одежду. Его пальцы, тонкие и сильные, зарылись в волосы Хёнджина, заставляя того запрокинуть голову.
– Девушку? – Минхо наклонился к самому его уху, обжигая кожу дыханием. – Джинни, неужели ты думаешь, что какая-то женщина может дать нам то, что даёшь ты? Твоя хрупкость, твоя сила, твои ломающиеся под нами кости... Это искусство. Женщины податливы по своей природе. А ломать тебя, видеть, как ты сопротивляешься, а потом сдаёшься – в этом и есть истинный кайф.
– Это безумие, – выдохнул Хёнджин, чувствуя, как слёзы снова обжигают глаза. – Вы больны. Все четверо.
– Мы больны тобой, – подал голос Чанбин, подходя сзади и кладя тяжелые ладони на плечи Хёнджина. – И нам не нужно лекарство. Нам нужно больше тебя. Каждый день. Каждую минуту.
Чанбин потянул его вверх, заставляя встать на ноги. Хёнджин пошатнулся, его колени всё ещё были слабыми после вчерашнего. Его грубо прижали к широкой груди Чанбина, и он почувствовал, как сильные руки обхватывают его талию, не давая ни единого шанса на побег.
– Посмотри на себя, – прошептал Чанбин, кивнув в сторону огромного зеркала в золоченой раме. – Ты красивее любой женщины. Твои линии, твоя кожа... Мы не хотим кого-то другого. Нам не важен пол, Хёнджин. Нам важен ты. Твоя суть. Твоя боль, которую мы превращаем в экстаз.
– Я ненавижу, когда вы так говорите, – Хёнджин попытался вырваться, но хватка Чанбина была стальной. – Вы оправдываете насилие какими-то красивыми словами. Но это всё равно насилие! Вы крадете мою жизнь!
В дверях появился Чан. Он выглядел уставшим, но его глаза вспыхнули при виде Хёнджина. Он подошёл ближе и жестом велел остальным расступиться. Чанбин нехотя отпустил пленника, и Хёнджин чуть не упал, если бы Чан не подхватил его под локоть.
– Ты всё ещё споришь, Джинни? – Чан вздохнул, потирая переносицу. – Мы ведь договорились, что ты будешь послушным. Мы принесли тебе всё. Хан даже купил те редкие кисти, которые ты хотел. Почему ты продолжаешь твердить о свободе? Мир снаружи не заслуживает тебя. Там тебя будут использовать ради твоей внешности, будут завидовать и предавать. А мы... мы тебя боготворим.
– Вы меня насилуете! – выкрикнул Хёнджин, и его голос эхом отразился от бархатных стен. – Вы называете это любовью, но запираете меня в подвале и берете силой! Какая девушка захотела бы такой "любви"? Найдите ту, кто пойдет на это добровольно, и оставьте меня в покое!
Чан резко изменился в лице. Мягкость исчезла, уступив место холодной, непроницаемой маске лидера. Он схватил Хёнджина за скулы, сжимая их так сильно, что у того невольно приоткрылся рот.
– Послушай меня внимательно, – голос Чана стал низким и вибрирующим от сдерживаемого гнева. – Нам не нужна добровольность. Нам не нужна "девушка", которая будет смотреть на нас влюбленными глазами. Нам нужен ты – сломленный, непокорный, плачущий и стонущий под нами. Твоё мужское тело, твоя гордость, которую мы растаптываем каждый раз – вот наш трофей. Ты думаешь, мы не знаем, что ты парень? Именно в этом всё дело. В том, чтобы подчинить себе того, кто должен быть равным.
Хёнджин замер, поражённый этой откровенной жестокостью. Он всегда надеялся, что в них осталось хоть что-то человеческое, какая-то логика, к которой можно воззвать. Но сейчас он понял: их логика была вывернута наизнанку.
– Значит... – Хёнджин сглотнул, – это никогда не кончится?
– Никогда, – подтвердил Минхо, подходя сзади и обнимая его за шею, прижимаясь губами к пульсирующей жилке. – Ты – наше вечное проклятие и наше величайшее благословение. Смирись с этим.
В комнату вошел Хан. Он выглядел бледным, в руках он держал коробку с новыми красками. Увидев напряженную сцену, он замер на пороге.
– Я принес... – начал он, но его голос дрогнул.
– Иди сюда, Хани, – позвал Чан, не выпуская лица Хёнджина из своих рук. – Наш Джинни снова капризничает. Он думает, что мы можем его заменить. Скажи ему, что он ошибается.
Хан подошел, его глаза были полны странной, болезненной нежности. Он поставил коробку на пол и взял Хёнджина за руку, переплетая свои пальцы с его.
– Джинни, – прошептал он, – ты же знаешь, что я не могу без тебя дышать. Когда ты плачешь, моё сердце разрывается, но когда ты затихаешь в моих руках после всего... я чувствую, что мы одно целое. Никакая девушка не заменит этого чувства. Ты – мой идеал.
– Ты монстр, Хан, – Хёнджин попытался выдернуть руку, но Хан держал крепко. – Ты самый страшный из них, потому что притворяешься добрым.
Хан лишь печально улыбнулся и поцеловал его в ладонь, испачканную красной краской.
– Возможно, – согласился он. – Но я твой монстр.
Чан отпустил лицо Хёнджина, но лишь для того, чтобы толкнуть его в сторону кровати. Хёнджин упал на мягкие подушки, чувствуя, как ужас новой волной накрывает его. Он знал, что будет дальше. Этот ритуал повторялся снова и снова, стирая границы его личности.
– Раз ты так хочешь быть "просто парнем", – усмехнулся Чанбин, начиная расстегивать ремень, – то сегодня мы будем особенно суровы. Покажем тебе, что значит принадлежать нам не как искусству, а как собственности.
– Нет... – Хёнджин начал отползать к изголовью. – Пожалуйста, не надо. Я устал. Мне больно.
– Боль – это лишь порог, – Минхо уже был рядом, его руки начали бесцеремонно стягивать с Хёнджина одежду. – Переступи через него, и ты найдешь то, что мы тебе дарим.
– Я ничего не хочу от вас! – закричал Хёнджин, отбиваясь ногами.
Но их было четверо. Четверо сильных, одержимых мужчин против одного измотанного юноши. Чан перехватил его лодыжки, Чанбин придавил его торс своим весом, лишая возможности дышать полной грудью. Хан остался у изголовья, гладя его по волосам и шепча слова любви, которые звучали как смертный приговор.
– Тише, тише, – шептал Хан, пока Хёнджин содрогался от первого, резкого и грубого проникновения Чанбина. – Это скоро пройдет. Просто отдайся нам. Не борись.
– Убейте меня... – простонал Хёнджин, впиваясь ногтями в ладонь Хана. – Пожалуйста, просто убейте...
– Ты слишком дорог, чтобы умирать, – ответил Чан, целуя его в висок, пока сам готовился сменить Чанбина. – Ты будешь жить вечно в этой комнате. Нашим маленьким, прекрасным секретом.
Стены подвала снова стали свидетелями кошмара, который не имел конца. Хёнджин чувствовал, как его тело предает его, откликаясь на грубые ласки и болезненные толчки. Это было самым страшным – физиология, которая не слушалась разума. Его стоны смешивались с их тяжелым дыханием, а запах пота и секса наполнял комнату, вытесняя запах свежей краски.
Минхо действовал с холодным расчетом, находя те точки, которые заставляли Хёнджина выгибаться дугой и кричать, теряя связь с реальностью. Чанбин был стихией, сокрушающей любое сопротивление. Чан направлял их всех, следя за тем, чтобы Хёнджин не уходил в спасительное беспамятство слишком надолго. А Хан... Хан просто был рядом, его присутствие было как ядовитый туман, обволакивающий и лишающий воли.
Когда наступила тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием, Хёнджин лежал, уставившись в пустоту. Он не чувствовал своего тела. Оно казалось чужим, использованным и выброшенным. Но он знал, что его не выбросят. Его поднимут, омоют, накормят и снова запрут, чтобы завтра всё повторилось.
– Ты был великолепен сегодня, – Минхо провел рукой по его бедру, оставляя красные следы. – Видишь? Ты настоящий мужчина. Сильный, выносливый. И такой... наш.
Хёнджин не ответил. Он смотрел на свои руки, покрытые засохшей краской и следами от их пальцев.
– Почему... – прошептал он, когда они начали собираться, чтобы уйти. – Почему именно я?
Чан остановился у двери и обернулся. В полумраке его глаза казались абсолютно черными.
– Потому что только ты смог заполнить ту пустоту, которая была в нас, – просто ответил он. – Мы искали тебя всю жизнь, Хёнджин. И теперь, когда нашли, мы никогда не позволим тебе исчезнуть. Даже если для этого нам придется ломать тебя каждый день.
Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Хёнджин медленно повернулся на бок, сворачиваясь в позу эмбриона. Его взгляд упал на коробку с красками, которую принес Хан. На ней было написано: "Для самых ярких фантазий".
Он протянул руку и достал тюбик черной краски. Открутил крышку и выдавил немного на ладонь. Затем он медленно, сантиметр за сантиметром, начал закрашивать свои руки, скрывая следы их прикосновений под слоем непроницаемой тьмы.
– Я не ваш, – прошептал он в тишину. – Я ничей.
Но где-то глубоко внутри он уже знал, что это ложь. Он был их творением, их живой картиной, которую они переписывали каждую ночь. И самое страшное было не в том, что они его украли. А в том, что он начинал забывать, как звучит его собственное имя, когда его не выкрикивают в порыве болезненной страсти.
Золотая клетка стала его миром. И в этом мире не было места для "просто парня". Здесь был только Джинни – прекрасная, изломанная жертва на алтаре четырех безумцев, которые любили его так сильно, что эта любовь была хуже самой лютой ненависти.
Он закрыл глаза, и в темноте ему привиделось солнце. Оно было холодным и далеким, как воспоминание о прошлой жизни. А потом чьи-то призрачные руки – руки Чана, Минхо, Чанбина и Хана – снова сомкнулись на его горле, увлекая в багровую бездну, из которой не было возврата.