Приглашение
Там, где кончаются карты
Европейская магическая наука твердо стояла на трех китах: систематизации, каталогизации и строгой геометрии пространственных перемещений. Британские министерские чиновники искренне верили, что мир за пределами их уютного острова функционирует по тем же законам — достаточно лишь взмахнуть палочкой, внятно произнести формулу и предъявить зачарованный пергамент с гербовой печатью.
Россия со смачным хрустом сломала эту уверенность в первые же десять минут.
Когда портал над Черным озером Хогвартса поглотил внушительную делегацию из трех школ и министерского конвоя, британцы рассчитывали оказаться на аккуратном парадном крыльце. В худшем случае — на заснеженном плацу. Но русская магия не знала прямых линий. Она текла, путалась узлами, выворачивала пространство наизнанку и искренне плевала на декартовы координаты.
Вместо десяти секунд трансгрессионного сжатия иностранцев швыряло по пространственным складкам добрых сорок минут. Они падали сквозь колодцы из седого тумана, продирались сквозь застывшие во времени березовые чащи, где тропинки завязывались в мертвые петли, и трижды пересекали реки с черной, вязкой, как деготь, водой, в которой весело плескалось нечто с чешуей и козьими рогами. Зачарованные компасы авроров крутились с бешеной скоростью, пока тонкие стрелки не лопались с сухим щелчком, а хваленые кареты Шармбатона застряли колесами в первой же топи, заставив утонченных мадемуазель по колено месить хлюпающую грязь, источавшую запах багульника и сырой земли.
К тому моменту, когда перед ними сквозь морозное марево наконец проступили очертания Школы ведовства Колдовстворец, делегация напоминала не цвет европейского чародейства, а разбитый полк бродячих погорельцев.
Долорес Амбридж где-то по дороге лишилась одной розовой туфли, и ее чулок теперь покрывала живописная корка болотного ила, густо усыпанная репейником. Корнелиус Фадж, чья закопченная после фокуса с Роминой палочкой рука покоилась на перевязи, судорожно сжимал помятый котелок, в котором уютно устроилась крупная зеленая жаба. Студенты Дурмстранга, привыкшие считать себя суровыми северянами, позорно стучали зубами, растирая занемевшие носы, а мадам Максим с ужасом разглядывала свои изодранные в клочья шелка. Даже всемогущий Альбус Дамблдор выглядел непривычно взъерошенным: его серебристая борода запуталась в хвойных ветках, а мантия пахла вековым мхом и жареными шишками.
– Это… это варварство! – задыхаясь, просипела Амбридж, хромая вперед по обледенелой каменной дорожке. – Нарушение Международного статута! Нас заманили в ловушку! Я потребую…
– Заткнитесь, ради всего святого, Долорес, – не выдержал профессор Снейп, чьи черные глаза лихорадочно сканировали пространство вокруг. Зельевар инстинктивно чувствовал: здесь, в этом лесу, магия не просто витала в воздухе. Она дышала им в затылок.
Колдовстворец не был похож на замок. Он вздымался посреди вековой глухой тайги циклопическим кремлем из черного мореного дуба, кованого железа и ослепительно-белого резного камня. Островерхие башни, венчанные золочеными куполами-шлемами, уходили прямо в низкое свинцовое небо. Стены были такой толщины, что по ним могла проехать упряжка из трех мамонтов, а по карнизам и частоколам медленно текли светящиеся багровые и лазурные руны, пульсируя в такт биению сердца самой земли.
У распахнутых кованых ворот, украшенных барельефами сплетающихся птиц Сирин и оскаленных волчьих морд, их ждали.
Впереди, на ступенях из цельного пласта горного хрусталя, возвышался директор.
Кощей Бессмертный превосходил ростом любого из присутствующих иностранцев. Он был выше даже великанши Максим, неестественно тонкий, сухой, затянутый в глухой траурно-черный кафтан, наглухо застегнутый под самое горло серебряными крючками. На его смоляно-черных волосах, спадавших на плечи, покоился венец из черненого железа с высокими, хищными зубцами-иглами. Лицо царя мертвых казалось высеченным из полированного мрамора: ни единой морщины, абсолютная, замогильная бледность и глаза — бездонные провалы без белков и зрачков, в которых мерцала вечная ночь Нави. По его бледной шее и костистым запястьям ползли тонкие, затейливые татуировки, шевелившиеся сами по себе.
Рядом с ним, не уступая правителю в стати и росте, застыли два завуча.
Ядвига Зимова опиралась на витой железный посох. Ее ослепительно-белые волосы были повязаны широкой черной банданой, из-под которой на гостей в упор смотрели насмешливые фиолетовые глаза. Тяжелый черный сарафан, расшитый серебряными узорами мороза, скрывал шаг, а белоснежная рубаха с пышными рукавами подчеркивала горделивую осанку древней ведьмы. Она оглядывала дрожащую толпу с холодной, чуть снисходительной улыбкой, в которой читалось истинное, неподдельное гостеприимство хозяйки, встречающей редких и весьма забавных гостей.
А вот Змей Горыныч радоваться даже не пытался.
Огненно-рыжий, ростом под стать Кощею, он был закутан в три слоя тяжелейших лисьих шуб и теплых шерстяных платков, из которых торчал лишь острый нос и сверкающие бешеным золотом глаза с узкими драконьими прорезями зрачков. Змей переминался с ноги на ногу, зябко втягивая голову в плечи, и буравил европейцев таким взглядом, словно лично подсчитывал, за сколько секунд превратит всю эту делегацию в горку питательного пепла для школьного огорода.
От Горыныча-старшего исходил явный запах серы, а из ноздрей периодически вырывались сизые колечки дыма. Он бы уже давно высказал все, что думает об этих заморских недоумках, осмелившихся припереться в его родную тайгу, но держался исключительно на железном самообладании. Точнее — на тяжелой руке своего благоверного. Добрыня перед самым выходом доходчиво, веско и крайне доходчиво приложил супруга поперек широкой спины дубовым ухватом, пообещав выставить его спать на мороз, если тот сорвет прием дипломатической делегации. Поэтому Змей лишь скрипел зубами так, что эхо отдавалось в зубцах башен, и прижимал ладони к ноющим ребрам.
Чуть поодаль, привалившись спиной к резному столбу с изображением солнцеворота, стояла троица подростков.
Рома Горыныч чувствовал себя великолепно.
На нем по-прежнему был тот самый безразмерный небесно-голубой свитер крупной вязки, из горловины которого торчал воротник синей рубахи, синие школьные брюки и венок из незабудок, чудом не осыпавшийся после полета на драконе. Мальчишка стоял на обледенелых ступенях совершенно босиком, с наслаждением поджимая пальцы ног к студеному хрусталю. Толстые линзы синих очков с диоптриями минус пять скрывали безумный, плотоядный блеск его желтых змеиных глаз, но губы кривились в такой едкой, ядовитой усмешке, что Гарри Поттер, случайно поймавший этот взгляд, сглотнул ком в горле.
Рядом с Ромкой, засунув руки в карманы идеально выглаженных черных брюк, стоял Саша Бессмертный.
Сын директора был всего на два сантиметра выше своего рыжего друга — сто пятьдесят один сантиметр концентрированного фамильного высокомерия. Белая рубашка, строгая жилетка, венец из белых и черных роз в темных волосах с молочно-белой челкой. Массивные ботинки на толстенной тракторной подошве честно добавляли ему законные четыре сантиметра роста, и Саша упивался этим фактом каждую секунду, слегка покачиваясь с носка на пятку. Его черные белки глаз и светящиеся лунным серебром радужки смотрели на гостей из Европы с абсолютным, кристальным равнодушием. Шрам в виде ветвистой молнии на щеке тускло мерцал, откликаясь на сырой воздух. У его ног, положив морду на лапы, дремал огромный волк Тень, лениво приоткрывая один желтый глаз.
Слева от них перебирала пальцами длинные каштановые косы Женя Зимова.
Дочь Яги и Василисы, в своей ярко-красной рубашке, темном топе и алых кедах, выглядела как языческая принцесса, заблудившаяся в эпохах. Длинные остроконечные уши девочки слегка подергивались, улавливая частоту пульса каждого дрожащего англичанина, а венок из кроваво-красных и бурых георгин ярко выделялся на фоне медного блеска ее волос. На плече Жени неподвижно восседал филин Ух, глядя на круглые очки Поттера с откровенным сомнением в умственных способностях заморского очкарика.
Женя и Саша смотрели на гостей как на неизбежную, но скучную часть школьной программы — вроде чистки котлов от нагара. Без открытой злобы, но с той ледяной отстраненностью, с которой хозяева тайги глядят на заблудившихся и безнадежно перепуганных кроликов.
Но Рома… В Роме бурлил чистый, незамутненный сарказм.
– Какая грация. Какое величие британской короны, – негромко, но так звонко протянул Горыныч-младший, что его голос легко перекрыл свист морозного ветра. – Саш, глянь. Мне кажется, мадам в розовом только что установила новый рекорд по скоростному преодолению гати через Кощеево болото. Правда, с потерей ходовой части на правом фланге.
Саша Бессмертный едва заметно дернул уголком рта, не отрывая взгляда от Фаджа.
– Погрешность в гидродинамических расчетах, – ровным, бархатистым голосом отозвался он. – Европейские колодки не рассчитаны на коэффициент сцепления с родным торфом. Но упорство похвальное. Хоть и бессмысленное.
– Зато жаба в шляпе господина министра выглядит куда более презентабельно, чем сам министр, – фыркнула Женя, лениво поправляя георгин в венке. – Интересно, они всегда с собой биоматериал для зелий в головных уборах носят, или это особая протокольная честь для визита в Колдовстворец?
Рома тихо, сдавленно захихикал. Его плечи под объемным свитером мелко затряслись, а пальцы с тонкими царапинами от шестеренок сжались в рукавах.
– Ох, не могу… История учит нас, что Карл Двенадцатый до этих мест даже не дошел, а они смогли! Почти не потеряли личный состав! Ну, если не считать чувства собственного достоинства.
Министр Фадж побагровел до корней волос, стряхивая злосчастную болотную жабу со своего котелка. Долорес Амбридж открыла было рот, готовая изрыгнуть проклятия в адрес босоногого негодника, но наткнулась на взгляд директора.
Кощей сделал один-единственный шаг вперед.
Земля под ногами волшебников мелко завибрировала, отвечая тяжелой, нечеловеческой поступи царя мертвых. Тьма вокруг его фигуры сгустилась, приглушая бледный дневной свет.
– Добро пожаловать на земли древнего ведовства, господа, – произнес Кощей. Его голос не был громким, но он раздавался прямо в головах прибывших, отдаваясь гулким металлическим звоном в затылках. – Пять веков наши границы были закрыты для праздного любопытства Запада. Но время течет, законы Нави и Яви требуют перемен. Мы рады видеть вас в стенах Колдовстворца. Искренне рады.
Ядвига выступила вперед, ударив посохом о хрусталь ступеней. От удара во все стороны брызнули сиреневые искры, и ледяной ветер, терзавший европейцев, мгновенно стих, сменившись сухим, ласковым теплом.
– Хоть вы и явились без должного почтения к дорожным духам, – мягко, с певучей усмешкой добавила завуч, и ее фиолетовые глаза блеснули из-под банданы, – но законы гостеприимства священны. Баня протоплена, квас выбродил, палаты обогреты. Входите. Если, конечно, ваши хрупкие ноги способны одолеть порог.
Змей Горыныч сзади них издал низкий, вибрирующий рык, подозрительно похожий на звук закипающего чайника. Он скрестил руки на груди, с такой силой стискивая шубу, что мех затрещал. Его узкие желтые зрачки впились в Дамблдора, затем метнулись к Каркарову, и губы завуча беззвучно шевельнулись. По губам легко читалось исконно славянское напутствие о том, в какую именно реку и с какими камнями на шее он бы их всех с превеликим удовольствием отправил.
Но Змей помнил тяжелый взгляд Добрыни, оставшегося в теплом крыле замка проверять контрольные свитки по трансфигурации, а потому лишь сплюнул под ноги крошечным сгустком огня, прошипев:
– Топайте уже… гости, чтоб вас метель унесла. И не дай Перун кто-нибудь из ваших сопливых учеников сунет нос в драконьи вольеры. Пламень сегодня не в духе.
– Пламень всегда не в духе, пап, когда чует запах дешевого одеколона и министерского страха, – сладко пропел Рома, с особым, прищуренным презрением разглядывая мокрый подол мантии Гермионы Грейнджер.
Девочка возмущенно вскинула подбородок:
– Это совершенно непедагогично! Мы прибыли по официальному приглашению! Разве это подобающий прием для зарубежных школ?! Где элементарные нормы международного этикета?!
Рома Горыныч медленно повернул голову в ее сторону. Синие очки сползли на кончик веснушчатого носа. Взгляд желтых глаз стал настолько тяжелым, расчетливым и леденящим душу, что Гермиона осеклась на полуслове, почувствовав, как волоски на шее встают дыбом.
– Международный этикет, юная леди, – с легким, вибрирующим смешком отозвался Рома, обнажая слишком острые клыки, – был придуман теми, у кого территория страны меньше нашей пришкольной теплицы для мандрагор. Вы стоите на земле, где магия была взрослой за три тысячи лет до того, как ваши предки научились выстругивать палочки из ясеня. Радуйтесь, что вас не пустили на корм кикиморам у первой же переправы. Мой отец очень хотел. Но папа Добрыня слишком добр к иностранцам.
– Рома, – тихо, без нажима произнес Кощей, не оборачиваясь.
Этого единственного слова хватило, чтобы рыжий подросток мгновенно подобрался, вновь натянув на пальцы рукава свитера и сделав невинное лицо благочестивого гимназиста.
– Молчу, владыка Кощей. Смирение — добродетель юных.
– Именно, – сухо обронил директор и плавным, царственным жестом указал на раскрытые створки гигантских дубовых ворот, за которыми открывался колоссальный атриум, залитый светом тысяч парящих огненных шаров и пахнущий медом, свежеиспеченным хлебом и древней, неодолимой силой. – Прошу. Ваш учебный год в Колдовстворце начался. Постарайтесь выжить до весны.
Саша Бессмертный цокнул толстыми подковами ботинок, разворачиваясь вслед за отцом. Женя скользнула внутрь следом, послав европейцам равнодушный взмах тонкой руки с острыми коготками.
А Рома Горыныч задержался на секунду на пороге. Он стоял босиком на холодном камне, щурился сквозь толстые стекла очков на трясущуюся делегацию и улыбался той самой широкой, механически-безумной улыбкой гениального инженера, который только что запустил сложнейший и абсолютно бесчеловечный эксперимент над живыми подопытными.
– Добро пожаловать, господа европейцы, – прошептал он, и его тихий смех растворился в эхе кремлевских стен. – Это вам не Хогвартс. Здесь физику уважать надо.