Паутина любви
В ритме беспокойных сердец
Мэри не заставила себя просить дважды. Она поднялась с пола и забралась к нему на диван, уютно устраиваясь в кольце его сильных, теплых рук.
Свернувшись калачиком, она положила голову Тому на грудь, вдыхая знакомый аромат кедра и домашнего уюта. В ту же секунду его пальцы привычным, бережным движением зарылись в ее русые волнистые волосы, мягко массируя кожу головы. Мэри едва слышно выдохнула, чувствуя, как накопившееся за день напряжение тает, словно кубик льда в горячем чае.
Для всего мира она была дерзкой Фелицией Харди — новой звездой Голливуда, которая покорила продюсеров и миллионы фанатов своей раскованностью, манящей кошачьей грацией и убийственной фигурой. Журналисты наперебой писали о ее независимости, остром язычке и невероятном магнетизме, удивляясь, как восемнадцатилетняя девушка может держать себя с таким царственным достоинством. Но здесь, в четырех стенах лондонского таунхауса, наедине с тридцатилетним мужчиной, чье сердце сейчас мерно билось под ее щекой, Мэри сбрасывала всю эту броню.
Рядом с Томом она позволяла себе быть маленькой, хрупкой и защищенной. Разница в одиннадцать лет, которая порой пугала заголовки таблоидов, в их спальне и гостиной превращалась в нерушимую каменную стену. Том знал, каков этот бизнес на вкус, прошел через медные трубы и предательства, и теперь закрывал ее собой от любого холодного сквозняка внешнего мира.
– О чем задумалась, малыш? – тихо спросил Том, прерывая тишину. Его губы коснулись ее макушки.
– Ни о чем конкретном, – отозвалась Мэри, чуть приподняв голову и заглядывая в его карие глаза-бусинки. – Просто… мой мозг снова открыл двадцать вкладок одновременно, на одной из них играет музыка, на другой идет рецепт пасты, а на третьей я пытаюсь вспомнить, покормили ли мы птиц на балконе.
Том негромко рассмеялся — тем самым теплым, чуть хрипловатым смехом, от которого у нее внутри все трепетало.
– О, добро пожаловать в мой обычный вторник, детка, – подмигнул он, легонько щелкнув ее по кончику носа. – Мой процессор прямо сейчас пытается решить, стоит ли мне заказать пиццу, перепройти уровень в игре или научиться вязать морские узлы до полуночи.
Мэри улыбнулась, чувствуя невероятное облегчение от того, насколько глубоко он ее понимал. Их общий диагноз — СДВГ — для кого-то другого мог бы стать поводом для хаоса и взаимного раздражения, но для них двоих он был негласным кодом, мостом абсолютного доверия. Им не нужно было оправдываться за внезапную смену темы в середине предложения, за привычку крутить в пальцах мелкие предметы или за внезапные приливы гиперфокуса. Они существовали в одной и той же стремительной системе координат, где два беспокойных разума находили идеальную точку равновесия только рядом друг с другом.
– Морские узлы подождут, милый, – протянула она с характерной мягкой интонацией, в которой проскальзывала ленивая гласность американского серферского побережья и легкие австралийские нотки, подцепленные у любимых инди-певиц. – А вот пицца звучит как спасение.
Том шутливо нахмурился, передразнивая ее интонацию:
– «Милый»? Знаешь, лисёнок, когда ты произносишь это с таким диким коктейлем акцентов, мне иногда кажется, что ты только что прилетела из Мельбурна через Лос-Анджелес, сделав пятиминутную пересадку в Оксфорде.
– А мне кажется, что некоторые коренные лондонцы совершенно разучились выговаривать букву «т», – не осталась в долгу Мэри, лукаво сощурив небесно-голубые глаза. – «A bo’le of wa’er», Томми? Серьезно?
– Эй! – Том наигранно возмутился, и его брови тут же сползли к переносице в уморительно-жалобном жесте. – Мое произношение безупречно! Это британская классика, между прочим. Национальное достояние.
– Национальное достояние, которое забыло половину алфавита, – парировала она, заливаясь звонким смехом.
В ответ Том притянул ее ближе, с легкостью перевернув на спину и нависнув сверху. Его руки надежно зафиксировали ее запястья на диване по обе стороны от головы, но хватка была предельно нежной, без малейшего намека на давление. Мэри замерла, глядя на него снизу вверх. Контраст между ее хрупкостью и его крепкими, натренированными плечами всегда заставлял ее сердце биться чаще.
– Нарываешься на штраф за оскорбление чувств британской короны, мисс Харди? – прошептал он, и в его взгляде вспыхнули озорные искры.
– И какое же наказание меня ждет, мистер Холланд? – Мэри чуть прикусила пухлую нижнюю губу, невольно пуская в ход то самое кокетство, которое сводило с ума всю съемочную группу.
Вместо ответа Том наклонился и коснулся ее губ мягким, трепетным поцелуем. В этом жесте не было показной киношной страсти — в нем была чистая, искренняя нежность, накопленная за месяцы тишины, в которой они учились доверять друг другу.
Мэри помнила, каким разбитым он был в начале их общения. Громкий разрыв с Зендеей, который тогда обсуждал каждый таблоид, выбил почву у него из-под ног. Тот скандал, когда вскрылась многомесячная измена его бывшей с Робертом Паттинсоном во время работы над проектом «The Drama!», стал для Тома сокрушительным ударом. Особенно горькой была ирония: пока Зендея изводила Тома беспочвенной ревностью к Мэри, устраивала скандалы из-за невинных сценарных поцелуев Питера и Фелиции, сама она уже давно перешагнула черту верности.
Том тогда закрылся в себе, пытаясь держать лицо на пресс-конференциях. И именно Мэри — юная, искренняя, не знавшая голливудского лицемерия девочка из далекого поволжского города — оказалась рядом не как актриса или пиар-партнер, а как верный друг. Они часами говорили по ночам, играли в приставку, ели нелепую уличную еду вдали от папарацци и делились самым сокровенным. Дружба переросла в любовь так плавно и естественно, что когда два месяца назад Мэри перевезла свои чемоданы в его дом, это казалось единственно правильным развитием их истории.
Когда Том неохотно оторвался от ее губ, его карие глаза смотрели на нее с такой теплотой, что у Мэри перехватило дыхание.
– Я самый счастливый парень на этой чертовой планете, детка, – тихо произнес он, убирая выбившуюся русую прядь с ее щеки. – Ты знаешь это?
– Знаю, – прошептала она в ответ, улыбаясь. – Но напомнить лишний раз никогда не помешает, дорогой.
– Ну всё, теперь точно придется заказывать еду, иначе мой желудок начнет издавать звуки умирающего динозавра, – Том скатился с нее обратно на диван и потянулся за смартфоном, лежавшим на краю стола. – Что берем? Твою любимую с грибами и трюфельным маслом?
– И сырные палочки, – добавила Мэри, поднимаясь и поправляя подол его толстовки, доходивший ей почти до середины бедер. – И колу без сахара. Мой мозг требует дофамина прямо сейчас.
– Будет исполнено, босс, – Том быстро набрал заказ в приложении, после чего отложил телефон и поднялся на ноги.
Он протянул ей руку, помогая встать. Мэри вложила свои маленькие пальцы в его широкую ладонь. Разница в росте в одиннадцать сантиметров делала ее идеальной «половинкой» для него: ее макушка аккуратно упиралась ему в подбородок, когда они обнимались стоя.
– Пока курьер добирается через вечерние пробки, у нас есть ровно тридцать минут, – Том хитро прищурился. – Матч-реванш в «Mario Kart»? Или ты боишься, что я разобью тебя на радужной трассе?
– Я? Боюсь? – Мэри насмешливо вскинула аккуратную бровь, подбоченившись, отчего изгиб ее узкой талии стал еще более выразительным. – Томми, ты только что подписал себе смертный приговор. Ты же помнишь, кто вчера выбил тебя красным панцирем на последнем повороте?
– Это была чистая случайность! У меня залагал джойстик!
– Конечно, милый, конечно. Опять виновата техника, а вовсе не твоя реакция тридцатилетнего дедушки.
– Ах, вот как мы заговорили? Дедушки?!
Том с визгом подхватил ее на руки, заставляя Мэри испуганно ойкнуть и тут же расхохотаться. Он закружил ее по гостиной, пока она судорожно держалась за его шею, уткнувшись носом в воротник его футболки. В этот момент за окном зашелестел мелкий британский дождь, барабаня по стеклам, но внутри дома горел мягкий свет, пахло теплом и кофе, а впереди у них был целый вечер, где не существовало камер, критиков и чужих ожиданий — только они двое, их уютная вселенная и бесконечный, счастливый хаос, понятный лишь им одним.