Охотник Гарри
Освящённая капитуляция Городского Охотника
Вечерний туман, стекавший с пологих склонов Хаконэ, пах влажной хвоей, серным теплом источников и остывающим камнем.
Гарри сидел на краю деревянного настила, лениво покручивая в пальцах опустевшую фарфоровую чашечку. В жаровне за его спиной вишневые угли подернулись тончайшей седой золой, отдавая последнее благородное тепло. Где-то внизу, в густых зарослях дикого бамбука, монотонно и умиротворенно стрекотали цикады, убаюкивая горы после суматошного, абсурдного дня.
Позади послышался тихий, почти невесомый шорох ткани. Мария поднялась на ноги, подошла к раздвижным решетчатым дверям и мягко потянула их на себя. Рамы из рисовой бумаги сошлись с глухим, мягким щелчком, отрезая прохладный ночной воздух, шорох леса и далекий мир, где по плантациям уныло бродил Перси Уизли в соломенной шляпе.
В комнате остался только приглушенный янтарный полумрак от масляного светильника, запах кедра, аромат высушенной лаванды и густая, почти осязаемая тишина.
Гарри медленно повернул голову.
Его привычная шутовская полуулыбка, заготовленная для очередной тирады в стиле Городского Охотника, дрогнула и растаяла, не успев коснуться губ.
Мария стояла посреди комнаты, опустив руки вдоль тела. Кимоно цвета увядающей вишни сидело на ней свободно, распахнувшись у ворота чуть шире обычного и открывая взгляду медовую смуглоту ключиц и глубокую ложбинку между грудями. Влажные после купальни волосы густыми темными волнами падали на сильные, точеные плечи. Но пригвоздил Гарри к месту не столько ее наряд, сколько взгляд.
Карие, глубокие, как горные колодцы, глаза Марии смотрели на него без тени монашеской строгости или привычной снисходительной насмешки. В них горело темное, ровное, нестерпимо горячее пламя абсолютной, осознанной власти. Власти женщины, которая знала себе цену, знала силу своих рук и точно знала, чего хочет этой ночью.
– Гарри, – негромко произнесла она. Ее голос прозвучал низко, бархатно, с легкой грудной хрипотцой, от которой у опытного стрелка по спине пробежали колючие мурашки.
– Да, свет моих очей? – попытался он отшутиться, но голос предательски дрогнул, выдав накатившее волнение.
– Хватит паясничать, – Мария не сделала ни шага вперед, но пространство комнаты словно сократилось вокруг нее одной. – Никаких криков. Никаких ужимок. Оставь своего Городского Охотника за дверью.
Она медленно протянула руку, указав сильным пальцем с аккуратным полукруглым ногтем на центр широкого, застеленного белоснежным хлопком футона.
– Сюда. Живо.
Гарри сглотнул. Сердце в груди забилось тяжело, разгоняя по жилам горячую, терпкую кровь, подогретую саке и первобытным предвкушением. Он поднялся с настила, чувствуя, как немеют кончики пальцев. В этом послушании не было унижения — лишь пьянящее, сладкое головокружение мужчины, добровольно ступающего на эшафот перед королевой.
Он подошел к футону и опустился на колени на мягкий матрас, не сводя взгляда с жены.
Мария шагнула ближе. Движения ее были плавными, хищными и царственными. Настоятельницы древних монастырей двигались так перед алтарями, воительницы древности так вступали в шатры побежденных царей. Она встала вплотную к нему, заставив Гарри запрокинуть голову. Сверху вниз она казалась монументальной, совершенной статуей из теплого живого мрамора.
– Первое правило этой ночи, муж мой, – ее пальцы легли ему на плечи, и Гарри едва сдержал судорожный вдох: ладони Марии были горячими, тяжелыми, с твердыми мозолями от рукояти молота и тренировочных мечей. – Ты не командуешь. Ты не стреляешь первым. Ты даже не пытаешься перехватить инициативу.
– Мария... – прошептал он, и его ладони сами собой потянулись к ее бедрам.
Едва кончики его пальцев коснулись шелка кимоно, Мария мягко, но с непреклонной, несокрушимой силой перехватила его запястья. Одно легкое, отточенное движение пальцев — и руки Гарри оказались заведены ему за спину. Хватка ее была подобна титановым наручникам: ни капли боли, но абсолютная невозможность шевельнуться.
– Я сказала: ты не командуешь, – повторила она ему прямо в губы, опустившись на колени напротив него. Ее дыхание пахло сухим вином и корицей. – Ты шестнадцать лет сражался за выживание. Ты привык контролировать каждый вздох, каждую пулю, каждый шаг врага. Ты вечно на взводе, Гарри. Даже во сне ты сжимаешь рукоять своего «Кольта».
Она отпустила его запястья, но лишь затем, чтобы ее ладони медленно, властно скользнули по его груди вверх, к узлу темно-серого юката.
– Сегодня ты отдашь это оружие мне, – прошептала она, и ловким движением распустила пояс. – Всё свое оружие. До единого патрона.
Шелк разошелся в стороны. Мария легко стянула ткань с его плеч, обнажая широкую, рельефную грудь, покрытую паутиной отметин. Здесь были старые следы от ожогов венгерской хвостороги, тонкие белые нити от осколков стекла, круглый рваный шрам от шальной вампирской картечи под левой ключицей.
Ее ладони легли на его обнаженную кожу. Гарри вздрогнул всем телом, шумно втянув воздух сквозь зубы. Прикосновение было властным, почти обжигающим. Мария не гладила его робко, как кисейная барышня; ее сильные пальцы уверенно мяли напряженные трапециевидные мышцы, разминали плечи, спускались по ребрам к узким бедрам, заставляя его тело плавиться под ее руками.
– Расслабься, – скомандовала она, наклоняясь вперед.
Ее губы коснулись его шеи — влажно, жадно, без тени сомнения. Она прикусила зубами упругую мышцу у самого основания шеи, ровно настолько, чтобы вызвать острую, сладкую вспышку боли, и тут же слизала ее горячим языком.
Гарри глухо простонал, запрокинув голову. Руки его рефлекторно дернулись, ища опору, и впились пальцами в белоснежную простыню футона, сминая ткань до хруста.
– Вот так, – одобрительно выдохнула Мария ему в ключицу. – Дыши. Чувствуй меня.
Она выпрямилась, не разрывая зрительного контакта. Ее руки поднялись к собственному поясу. Одно точное движение — и вишневый шелк заскользил вниз, опадая на циновку мягкой волной.
У Гарри перехватило дыхание. Он видел ее обнаженной мельком, сквозь клубы пара или в пылу редких ночных купаний, но сейчас, в золотистом свете светильника, ее нагота казалась священным откровением.
Высокая, с потрясающими, идеальными пропорциями воительницы: высокая, округлая грудь с тугими, темными ареолами, поднимающаяся в такт глубокому дыханию; четко очерченный, сильный рельеф пресса; крутые, соблазнительные бедра и длинные, безупречные ноги, в которых таилась сокрушительная сила. Ни капли лишнего жира, только упругие, живые мышцы, затянутые в гладкую, словно полированный янтарь, кожу.
– Господи помилуй... – вырвалось у Гарри против воли.
– Господь здесь ни при чем, стрелок, – усмехнулась Мария. В этой усмешке было столько первобытной, пьянящей женской уверенности, что кровь у Гарри внизу живота вскипела окончательно. – Сейчас твоя единственная молитва — это мое имя.
Она положила ладонь ему на середину груди и без видимого усилия толкнула назад.
Гарри послушно опрокинулся на спину, раскинув руки по матрасу. Прежде чем он успел хотя бы моргнуть, Мария перекинула через него ногу и опустилась сверху, оседлав его бедра.
Тяжесть ее тела была восхитительной. Горячая, плотная, властная, она прижала его к футону, лишая даже теоретической возможности перевернуться или перехватить контроль. Ее колени плотно сжали его бока, фиксируя намертво, словно в тисках.
– Ты мой муж, Гарри, – тихо, с невероятной нежностью, смешанной с дикой страстью, произнесла она, наклоняясь так низко, что кончики ее волос коснулись его щек. – Мой глупый, раненый, великолепный стрелок. И сегодня я заберу у тебя всё, что ты так долго прятал от мира.
Она накрыла его губы своими.
Это не был робкий поцелуй благочестивой девы. Это был захват. Полномасштабный, сокрушительный штурм.
Ее язык властно проник в его рот, сплетаясь с его языком, требуя полного, безоговорочного ответа. Гарри застонал в поцелуй, отвечая с безумной, накопившейся за недели воздержания жаждой, пытаясь приподняться навстречу, но ладони Марии опустились на его плечи и с непреклонной силой вжали его обратно в подушки.
– Не спеши, – оторвавшись от его губ на миллиметр, прошептала она. Ее глаза горели шальным, темным огнем. – Я сама установлю темп.
Ее правая рука медленно скользнула вниз по его животу. Пальцы пересчитали кубики пресса, заставив мышцы Гарри судорожно сократиться, скользнули под ткань нижнего белья и властно сомкнулись вокруг его пылающего, предельно напряженного естества.
Гарри выгнулся дугой, из его горла вырвался хриплый, прерывистый рык:
– Мария... чёрт... ты меня убьешь...
– Не убью. Но доведу до грани, – пообещала она с хищной, чувственной улыбкой.
Она сдернула с него остатки одежды, оставив его абсолютно нагим перед своим взором. Ее пальцы, знающие толк в механике и точных движениях, принялись неторопливо, мучительно-сладко исследовать его плоть. Она сжимала его ствол уверенно, вела ладонью от самого основания к пульсирующей головке, дразня большим пальцем каплю прозрачной влаги, выступающей на вершине.
Гарри метался по футону. Его пальцы судорожно впивались в простыни, зубы сжались до скрежета. Он привык терпеть любую боль — переломы, круцио, ранения навылет, — но эта ласка была изощренной пыткой высшего порядка. Каждое движение ее мозолистой, горячей ладони отзывалось в позвоночнике электрическими разрядами чудовищной силы.
– Посмотри на меня, – скомандовала она, наклоняясь ближе.
Гарри с трудом разлепил веки. Взгляд его зеленых глаз был затуманен чистым, концентрированным вожделением.
– Ты принадлежишь мне, стрелок? – спросила она, не замедляя ритмичных, сводящих с ума движений руки.
– Твой... – выдохнул он, едва находя силы шевелить губами. – Весь... до костей, Мария...
– Хороший мальчик, – одобрила она, и в ее тоне прозвучала такая пьянящая смесь властности и безграничной любви, что у Гарри перехватило горло.
Мария отпустила его, заставив Гарри издать разочарованный стон, но тут же приподнялась на коленях.
Она завела руки назад, направляя его пылающий, твердый как сталь ствол к своему сокровенному теплу. Гарри почувствовал обжигающую, влажную податливость ее плоти, и это прикосновение едва не лишило его рассудка.
– Держи меня за бедра, – приказала она.
Гарри не заставил повторять дважды. Его ладони жадно легли на ее крутые, упругие бедра, чувствуя под тонкой кожей железную силу мышц.
Мария медленно, с глубоким, протяжным выдохом опустилась вниз.
Гарри зажмурился, его челюсти свело судорогой. Ощущение было неописуемым: тесная, пульсирующая, нестерпимо горячая глубина принимала его дюйм за дюймом, сжимала, обволакивала, заставляя забыть собственное имя. Мария насаживалась на него медленно, до самого упора, пока их тела не соединились полностью, без единого зазора.
Она замерла, запрокинув голову. Ее сильное, прекрасное горло натянулось, грудь тяжело вздымалась. По виску монахини скатилась одинокая капля пота, блеснув в золотом свете светильника.
– Господи... – вырвалось у нее на этот раз — не молитва, а благоговейный стон наслаждения. – Какой же ты... огромный...
– Мария... пожалуйста... – Гарри сжал ее бедра до белых пятен под пальцами. Терпеть эту неподвижность было выше человеческих сил.
Она опустила взгляд на него. В ее глазах больше не было насмешки — только дикая, обнаженная, первобытная страсть женщины, готовой забрать своего мужчину целиком.
– Держись крепче, стрелок, – выдохнула она.
И начала двигаться.
Первый толчок был медленным, тягучим, сокрушительным по своей глубине. Мария приподнялась почти до самого края, заставив Гарри судорожно втянуть воздух, а затем плавно, всем своим весом обрушилась обратно, вбивая его в футон.
– Ах-х-х... – протяжный стон сорвался с ее губ, смешиваясь с хриплым рыком Гарри.
Она не суетилась. Она вела этот бой так же, как вела поединки с высшими демонами: расчетливо, мощно, с полным контролем над каждым мускулом. Ее бедра двигались по сложной, круговой траектории, выжимая из каждого движения максимум трения, заставляя нервные окончания Гарри взрываться сверхновыми звездами.
Она наращивала темп постепенно. С каждым новым толчком ее движения становились всё более яростными, глубокими и властными. Мышцы ее пресса ходили ходуном, бедра двигались с неумолимостью поршней парового молота. Звуки их тел — влажные, звонкие шлепки кожи о кожу, прерывистое, рваное дыхание, тяжелые мужские стоны и звонкие, властные вскрики Марии — заполнили тишину комнаты, вытесняя шум цикад за окном.
Гарри потерял связь с реальностью.
Больше не было Магической Британии с ее убогими интригами. Не было старого манипулятора в полосатом колпаке. Не было брошенного детства, темного подвала и холодного взгляда Лили Поттер. Всё его прошлое, вся боль, вся накопленная годами желчь и обида выгорали дотла в этом бушующем костре святой, всепоглощающей плотской любви.
Здесь и сейчас существовала только эта женщина. Ее тяжелая, горячая грудь, раскачивающаяся перед его глазами. Ее капли пота, падающие ему на ключицы. Ее сильные, мозолистые руки, впившиеся в его плечи так, что завтра на них наверняка останутся багровые следы.
– Мария... – хрипел он, пытаясь податься навстречу, подстроиться под ее безумный ритм.
– Лежи! – властно рыкнула она, наклоняясь вперед и прижимаясь своей пылающей грудью к его груди. Ее ногти впились ему в лопатки. – Не смей двигаться... Я сама... Я доведу тебя...
Она перешла на частый, яростный, дробный шаг. Каждый толчок выбивал из Гарри воздух, заставляя его тело выгибаться навстречу этой сладостной пытке. Внутри нее всё пылало, сжималось в неистовых спазмах, увлекая его за собой на самую глубину.
– Смотри на меня! – требовала она, кусая его за нижнюю губу до металлического привкуса крови. – Смотри, чей ты!
– Твой... только твой... – стонал он, глядя прямо в ее расширенные, почти черные от наслаждения зрачки.
– ДА! – вскрикнула Мария, и в этом крике смешались торжество победительницы и абсолютная, святая капитуляция любящей женщины.
Ее ритм стал безумным, сокрушительным. Мышцы ее бедер свело судорогой. Гарри почувствовал, как внутри нее нарастает чудовищная, пульсирующая волна, сжимающая его ствол в тиски невероятной силы.
Это было спусковым крючком.
Предел наступил внезапно, словно выстрел в упор из крупного калибра.
– МАРИЯ! – выкрикнул Гарри, и его голос сорвался на хрип.
Его бедра непроизвольно рванулись вверх, ломая ее контроль, и в ту же секунду его тело разорвало ослепительной, невыносимо прекрасной вспышкой оргазма. Горячая, густая волна хлынула глубоко внутрь нее, пульсируя толчок за толчком, отдавая ей всё накопленное семя, всю силу, всю душу без остатка.
Марию накрыло секундой позже.
Она закричала — долго, пронзительно, запрокинув голову назад, пока ее сильное тело сотрясали мощнейшие, бесконечные спазмы оргазма. Она рухнула на него сверху, вжимаясь всем телом, пряча лицо в изгибе его шеи, судорожно сжимая его плечи побелевшими пальцами и тяжело, прерывисто всхлипывая от пережитого накала чувств.
Они лежали неподвижно.
В комнате пахло раскаленным воском, мускусом, терпким потом и свершившимся таинством.
Масляный светильник тихо потрескивал, бросая длинные золотые тени на деревянные балки потолка. Где-то далеко за холмами глухо прошумел полуночный товарный поезд, но его стук колес казался шумом из другой вселенной.
Гарри тяжело, хрипло дышал, чувствуя, как бешено колотится сердце Марии, прижатое к его собственной груди. Их дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь в единый, размеренный ритм.
Он осторожно, словно боясь спугнуть наваждение, поднял руку. Его пальцы, привыкшие к холодной стали «Кольта», мягко коснулись ее мокрых, разметавшихся по спине темных волос. Он провел ладонью вдоль ее позвоночника — медленно, трепетно, задерживаясь на каждой ямочке, чувствуя, как расслабляются железные мышцы его воительницы.
Мария пошевелилась.
Она не спешила слезать с него, продолжая лежать на нем всей своей роскошной тяжестью, уперев подбородок в его грудь. Ее лицо было умиротворенным, разгладившимся; в карих глазах мерцала глубокая, сытая, бесконечная нежность.
– Ну как, стрелок? – негромко, с легкой хрипотцой спросила она, и в уголках ее припухших губ заиграла лукавая усмешка. – Живой?
Гарри издал слабый, придушенный смешок, не убирая руки с ее талии:
– Если это загробный мир... то передай Дамблдору, что он может засунуть свое Высшее Благо обратно в Феникса. Я остаюсь здесь навечно.
Мария тихо, грудно рассмеялась. Звук ее смеха был чистым, бархатным, без капли прежней монастырской строгости. Она приподнялась на локтях, посмотрела на него сверху вниз и легонько щелкнула пальцем по кончику его носа:
– Богохульник.
– Зато честный, – Гарри улыбнулся — открыто, светло, так, как не улыбался никогда в прошлой жизни.
Он поднял вторую руку, коснулся пальцами ее щеки, очертил контур скулы и заглянул в ее глаза:
– Спасибо, Мария. За всё.
Она поняла его без лишних слов. Она знала, за что он благодарит: не только за эту безумную, сокрушительную близость, но и за то, что вытащила его из липкой паутины долга, крови и чужих пророчеств. За то, что позволила ему быть слабым, быть ведомым, быть просто человеком, а не мишенью на полигоне британских чародеев.
Мария мягко наклонилась и запечатлела на его губах долгий, спокойный, удивительно сладкий поцелуй.
– Спи, Гарри, – прошептала она, скатываясь с него на бок и притягивая его голову к своей груди, словно защищая от всего мира. – Я стерегу твой покой.
Гарри закрыл глаза, вдыхая родной запах ее кожи — смесь ладана, сандала и чистой страсти. Впервые за шестнадцать лет его рука не искала под подушкой рукоять двенадцатидюймового «Кольта».
Ему больше не нужно было защищаться.
Он уснул мгновенно, под мерный стук сердца своей жены.
***
Утро в Хаконэ наступило кристально ясное, пронзительное и тихое.
Солнечные лучи золотили верхушки вековых лиственниц, а над термальными источниками поднимался легкий, полупрозрачный пар.
На веранде павильона царил идеальный порядок.
Мария, одетая в свежее, строгое кимоно цвета утреннего тумана, сидела за низким столиком, грациозно взбивая бамбуковым венчиком густой зеленый чай маття. Ее темные волосы были уложены в безупречный узел, закрепленный деревянной шпилькой, а в полуметре от нее, прислоненный к перилам, мирно дремал сорокакилограммовый святой молот, чьи серебряные цепи весело поблескивали на солнце.
Рядом на циновке, свернувшись уютным клубочком, спал броненосец Джон, тихо посапывая крошечным носиком. На его панцире аккуратно примостилась Хедвиг, пряча клюв под белоснежное крыло.
Раздвижные двери тихо скрипнули.
На веранду, потягиваясь и зевая во весь рот, вышел Гарри.
На нем были свободные серые холщовые штаны и расстегнутая рубашка. В зубах дымилась неизменная сигарета, а на лице блуждала абсолютно невыносимая, самодовольная и безгранично счастливая ухмылка Городского Охотника.
Он подошел к жене сзади, оперся ладонями о перила по обе стороны от нее и заглянул через плечо:
– Доброе утро, госпожа моя и повелительница. Как спалось на трофеях ночной победы?
Мария даже не повернула головы, продолжая размеренно взбивать чайную пену:
– Спалось прекрасно, стрелок. Если не считать того, что ты во сне пытался прицелиться ногой в воображаемого вампира.
– Это была тактическая оборона нашего супружеского ложа! – патетически возвестил Гарри, целуя ее в макушку. – Между прочим, я полон сил! Мое тело переродилось в горниле твоей благодати! Я чувствую, что готов прямо сейчас голыми руками перевернуть синкансэн!
– Переверни лучше яичницу на кухне, герой, – невозмутимо парировала Мария, протягивая ему пиалу с изумрудным чаем. – Шеф-повар рёкана любезно предоставил нам плиту. И если ты сожжешь бекон, как в прошлый вторник, епитимья будет строгой.
– Слушаюсь и повинуюсь! – Гарри шутливо щелкнул каблуками босых ног, принял пиалу, сделал глоток и блаженно прикрыл глаза. – Божественно. Ты идеальна во всем, женщина.
В этот момент со стороны сосновой рощи послышался шорох гравия и тяжелое, сопящее дыхание.
На дорожку перед верандой медленно выбрела процессия.
Впереди, напевая что-то бодрое себе под нос, вышагивал То Ханда. В руке дампира покачивался свежий, хрустящий стебель сельдерея, которым он дирижировал в такт собственным шагам.
Следом за ним, волоча ноги и низко опустив голову, тащился Перси Уизли.
На младшем помощнике министра была засаленная куртка сборщика чая, огромная плетеная корзина за спиной, доверху набитая сорняками, и соломенная шляпа, из-под которой сиротливо торчали всклокоченные рыжие волосы. В руках Перси сжимал железную мотыгу.
– Правее держи, гражданин Уизли! – звонко командовал Ханда. – Сельскохозяйственный труд облагораживает британскую бюрократию! Еще сорок грядок — и вы постигнете истинную гармонию дзен!
Перси поднял заплаканные, опухшие глаза на веранду.
Его взгляд упал на Гарри — расслабленного, сытого, улыбающегося во весь рот, с чашкой чая в руках и прекрасной женщиной у ног.
– Гарри... – жалобно просипел Перси, роняя мотыгу в гравий. – Пожалуйста... Скажи им... Я же член семьи... Я закончил Хогвартс с высшими баллами... Мои руки покрыты мозолями от крапивы... Дамблдор обещал, что меня сделают главой департамента...
Гарри медленно опустил пиалу.
Он посмотрел на бывшего старосту школы — человека, который когда-то высокомерно отчитывал его в коридорах за магловские книжки, который подписал ордер на конфискацию его вещей, который слепо верил в непогрешимость старого манипулятора.
В глазах Гарри не было злости. Только легкая, снисходительная усмешка человека, который давно оставил весь этот цирк в прошлой жизни.
– Знаешь, Перси, – протянул Гарри, делая глубокую затяжку и выпуская кольцо дыма в кристальный горный воздух. – В детстве ты всегда говорил, что правила созданы для того, чтобы их соблюдать. Так вот: правило префектуры Канагава гласит — норма прополки должна быть выполнена до полудня. Иначе капитан Хинаити лишит тебя вечерней порции риса.
Перси всхлипнул, закрыл лицо грязными руками и обреченно поплелся дальше за покачивающимся сельдереем То Ханды.
Мария сделала глоток чая, проводила взглядом удаляющуюся корзину с сорняками и спокойно заметила:
– Ты слишком мягок с ними, Гарри. Я бы заставила его еще и канаву вычистить.
– Нельзя перегружать британскую психику, дорогая, – весело подмигнул Гарри. – У них от физического труда магия скисает. Пусть медитирует на чайных кустах. Это полезно для осанки.
Он поставил пиалу на столик, оперся на перила и посмотрел вдаль.
Там, за изумрудными лесами Хаконэ, под ослепительно-синим небом сияла вечными снегами вершина горы Фудзи. В воздухе звенела свобода — чистая, пьянящая, отвоеванная в боях и закрепленная священным союзом с женщиной, чей молот был так же надежен, как его верный револьвер.
Гарри нащупал под рубашкой тяжелое платиновое кольцо на цепочке, коснулся теплой руки Марии, лежащей на деревянном настиле, и улыбнулся.
Война закончилась. Настоящая жизнь только начиналась.