Не придумала, ну, пурсуер грызет всех по главам
Шепот ненасытной бездны
Холодное лезвие Киллдроида замерло в миллиметре от перебитой яремной вены Пурсуера. Металл дрожал, вибрируя от скрытой мощи гидравлических приводов. Одно короткое движение — и тяжелая голова сорвавшегося убийцы покатилась бы по залитому кровью кафелю, поставив жирную точку в этой бойне.
– Не делай этого! – голос Артфула сорвался на хрип. Он шагнул вперед, превозмогая адскую боль в разорванной груди, и ухватился за стальное предплечье киборга. – Если ты разрубишь его сейчас, мы останемся в темноте. Ты слышишь меня, кусок железа? Мы даже не поймем, от чего сдохнем следующими!
Киллдроид не опустил клинка. Его механический череп медленно повернулся в сторону раненого. В глубине оптических линз метались багровые цифры, вычисляющие вероятность угрозы: девяносто восемь процентов. Недопустимый риск.
– Объект уничтожил союзника, – монотонно прогудел динамик, перекрывая гудение ламп. – Объект непригоден к дальнейшему взаимодействию. Повторный инцидент неизбежен. Протокол требует немедленной утилизации.
– К черту твои протоколы! – вмешался Бедвеир.
Его пальцы, испачканные в чужой крови, лихорадочно выставили регулятор электрошокового шеста на максимум. Шагнув через растерзанные останки Харкен, ученый встал между острием меча и Пурсуером.
– Опусти оружие, Киллдроид. Это приказ здравого смысла. В нижнем секторе есть карцер шестого уровня — монолитный бункер для изоляции аномалий. Там стены в полметра толщиной. Он не прогрызет их, даже если его челюсти станут стальными. Нам нужно время. Мне нужны его ткани, его спинномозговая пункция, черт побери!
Пурсуер на полу даже не пытался защищаться. Он свернулся эмбрионом прямо в луже, где плавали обломки ребер той, с кем еще утром делил кров. Его сотрясала крупная, судорожная дрожь. Кровавая пена стекала с губ, пачкая изодранную одежду, а пальцы с содранными ногтями безуспешно скребли плитку, пытаясь вырыть себе могилу прямо здесь, под прицелом товарищей.
– Убейте... – вновь выдохнул он, и этот звук больше походил на треск сухих веток под сапогом. – Пожалуйста... оно... оно не спит...
Киллдроид помедлил ровно две целых и четыре десятых секунды. Наконец, лезвие со щелчком втянулось в наруч.
– Двадцать минут на конвоирование, – холодно заключил киборг. – После фиксации в нижнем секторе я займу внешний периметр. Любое отклонение в поведении — и я выжгу отсек термическим зарядом вместе с тобой, Бедвеир.
– Договорились, – выдохнул Бедвеир, опускаясь на одно колено рядом с Пурсуером и ловким движением всаживая ему в шею шприц-пистолет с лошадиной дозой нейроблокатора. – Держи его, Артфул. Только за предплечья, не прикасайся к лицу.
Они не знали. Никто из них не знал и не мог знать, что происходило по ту сторону затуманенных зрачков чудовища.
Бедвеир искренне полагал, что столкнулся с редкой мутацией бешенства или боевым споровым токсином, изменяющим химию мозга. Артфул искал ответы в темной мистике или психологическом надломе, вызванном бесконечными убийствами. Киллдроид и вовсе видел перед собой лишь программную ошибку из плоти и костей, которую следовало списать в утиль.
Истина была куда древнее, омерзительнее и непостижимее.
Внутри черепной коробки Пурсуера не было безумия. Там была идеальная, кристально чистая, абсолютная трезвость. И это было самым чудовищным кошмаром, в котором только мог оказаться разум живого существа.
Его человеческое «я» не исчезло. Оно было заперто.
Оно сидело в дальнем, темном углу собственного сознания, намертво прикованное цепями беспомощности к задней стенке глазных яблок. Пурсуер всё видел. Он видел каждый сантиметр окровавленного пола. Он чувствовал мерзкий, железистый привкус мяса Харкен на своем языке. Он ощущал, как его желудок мучительно сокращается, переваривая горячую, только что пульсировавшую плоть товарища. И он не мог даже закрыть глаза, потому что веки ему больше не принадлежали.
Это началось задолго до выхода в проклятый лес.
Шесть месяцев назад, во время зачистки безымянных катакомб на границе Мертвого сектора, Пурсуер наткнулся на высохший, окаменевший алтарь неизвестного культа, уничтоженного задолго до того, как этот мир научился строить города. Там не было золота или реликвий — лишь черная, как смоль, маслянистая капля, застывшая в толще древнего базальта. Она не выглядела живой. Но когда лезвие охотника случайно скользнуло по камню, сбивая вековую пыль, субстанция среагировала на тепло пролитого пота.
Она не вошла через рану. Она просочилась сквозь поры, сквозь перчатку, прямо в кровь, бесшумно поднявшись по венам к спинному мозгу.
Это было Семя Бездны — дремлющий эмбрион первородного Голода.
В мире *die of death* смерть была ремеслом, рутиной, неизбежностью. Но эта сущность была не смертью. Она была чистым поглощением. В древности те, кто сталкивался с ней, называли ее «Живой Утробой». Паразит не управлял разумом, как кукловод, дергающий за нитки. Он действовал тоньше, страшнее. Он спал в нервных узлах позвоночника, медленно врастая тонкими, невидимыми волокнами в двигательные центры, подменяя рефлексы, изучая анатомию своего нового сосуда.
Пурсуер был идеальным носителем: молчаливый, скрытный, обладающий звериной реакцией и невероятной физической выносливостью. Паразиту было тепло и уютно в этом натренированном теле. Месяцами он питался микродозами адреналина, который охотник вырабатывал во время смертельных схваток.
Но у Пурсуера был один дефект, который чуть не погубил древнюю тварь.
Он начал привязываться к своей группе.
Пурсуер никогда не говорил об этом вслух. Он оставался мрачной тенью, предпочитающей угол у камина и чистку клинков любым разговорам. Но внутри него зрело то, что было смертельно для Семени: покой. Он привык к язвительным шуткам Артфула. Привык к тяжелой, размеренной стати Киллдроида. Даже вечная паранойя Харкен стала для него частью привычного, стабильного узора реальности.
Семя начало голодать. Лишенное ярости, первобытного страха и постоянной готовности рвать глотки, оно начало увядать, усыхать в его позвоночнике. И тогда чудовище проснулось, чтобы выжить.
Тот первый срыв в лесу, нападение на Артфула... Пурсуер помнил каждую миллисекунду. В тот день Артфул подошел к нему со спины, негромко окликнув и положив руку на плечо. Дружеский жест. Проявление доверия.
Для паразита это был идеальный момент.
В ту же секунду Семя перехватило контроль над моторной корой. Пурсуер за долю мгновения до удара осознал, что его правая рука поднимается сама. Он кричал внутри своей головы, он упирался всеми остатками воли, заставляя мышцы ослабнуть, но тело двигалось с чудовищной, механической точностью. Тварь не хотела просто убить Артфула — она хотела разорвать эмоциональную связь. Она хотела заставить Пурсуера стать изгоем, одиноким хищником, захлебывающимся в крови. И лишь титаническим, нечеловеческим усилием воли охотник сумел в последний миг смазать траекторию когтей, не дав разорвать сонную артерию Артфула, приняв удар на его ребра и ключицу.
Тогда его скрутили. Тогда его заковали в цепи.
Но то, что произошло сейчас, в лазарете... это было не просто спасение паразита. Это был его триумф.
Харкен совершила роковую ошибку. Семя Бездны не обладало разумом в человеческом понимании, но обладало абсолютным сенсорным восприятием. Оно питалось вибрациями. И когда Харкен подошла вплотную, источая концентрированную ненависть, жажду убийства и отвращение, паразит воспринял это как прямой вызов.
Для твари в его спинном мозге слова Харкен были не оскорблениями. Они были сигналом к охоте. Запах её агрессии подействовал на Семя как искра на бочку с порохом.
Оно перестроило тело Пурсуера за доли секунды: мгновенно выработало чудовищную дозу эндорфинов, отключивших болевые рецепторы, впрыснуло в мышцы коктейль из мутагенных ферментов, удесятеривших силу связок, и механически сместило кости челюсти, превращая человеческий рот в капкан.
Пурсуер умолял внутри себя. Он плакал, запертый за собственными глазами, когда его зубы вгрызались в горло женщины, с которой он еще вчера делил консервы у костра. Он чувствовал, как хрустят ее хрящи. Он ощущал, как его собственные пальцы вскрывают ее грудину, словно консервную банку.
И самое ужасное: в момент, когда горячая кровь брызнула ему в горло, паразит намеренно замкнул вкусовые рецепторы на центры удовольствия в мозгу.
На долю секунды Пурсуер — настоящий Пурсуер — испытал дикий, неописуемый экстаз от вкуса ее плоти. Чудовищное, извращенное насыщение захлестнуло сознание, и именно этот миг сломал его окончательно. Тварь заставила его не просто убить; она заставила его насладиться этим.
И теперь, когда его тащили по бетонному коридору в подвалы, Пурсуер знал правду, скрытую от его палачей и спасителей.
Семя не насытилось.
Харкен была лишь закуской. Разбуженный голод требовал большего. Паразит внутри его костей пульсировал, медленно расправляя свои черные нити, расползаясь от спинного мозга к внутренним органам. Он переваривал съеденное с неестественной скоростью, преобразуя плоть Харкен в плотную мышечную массу и утолщая кости скелета.
Пурсуер чувствовал этот тихий, мерзкий шепот, не имеющий слов, звучащий прямо в основании черепа: *«Еще... Они слабы... Они боятся... Их мясо мягкое...»*
Охотник пытался предупредить их. Он пытался крикнуть Бедвеиру, чтобы тот вогнал скальпель ему прямо под затылочную кость, туда, где сидел пульсирующий узел черной скверны. Но нейроблокатор сковал язык, превращая попытки крика в бессмысленное пускание слюней.
– Осторожнее на ступеньках, – тихо сказал Бедвеир, поддерживая обмякшее тело охотника за плечо. Лицо ученого было серым от усталости и скрытого шока. – Артфул, не напрягай грудь, ты снова открываешь швы.
– Плевать на швы, – прохрипел Артфул, сжимая в здоровой руке увесистый монтировочный лом. Он шел чуть сзади, не спуская глаз с затылка Пурсуера. – Ты видел его зубы, Бедвеир? Человеческая челюсть не способна на такой укус. Она просто сломалась бы о кости грудины.
– Я знаю, – сухо отозвался исследователь. – Я заметил смещение височно-нижнечелюстного сустава. И ткани вокруг рта... они не просто порвались, они регенерировали прямо в процессе разрыва. Клетки делились с патологической скоростью. Это не просто болезнь, Артфул. Это принудительная метаморфоза.
Они спустились на самый нижний уровень убежища — старый бункер времен Первой чистки. Тяжелая гермодверь из легированной стали открылась с протяжным гидравлическим стоном, обнажая крошечную комнатку три на три метра. Никакой мебели. Только вмонтированные в гранитный пол титановые рым-болты и тусклая лампа за армированной решеткой под потолком.
Киллдроид шагнул вперед, волоча за собой тяжелые цепи, толщиной с запястье взрослого мужчины.
– Фиксация в пяти точках, – механически произнес он, бросая цепи на пол. – Конечности и шея. Если показатели метаболизма превысят критическую отметку, шлюз будет заблокирован, а в камеру подадут зарин.
– Никакого газа, пока я не закончу тесты! – огрызнулся Бедвеир, укладывая безвольное тело Пурсуера на холодный камень. – Если он носитель нового штамма, мы обязаны найти антидот. Вдруг инкубационный период уже идет в нас? Ты об этом подумал, машина?
Киллдроид не ответил. Он молча и методично защелкнул каленые замки на щиколотках Пурсуера, затем завел его руки за спину и сковал запястья двойным кольцом. Напоследок тяжелый стальной ошейник с коротким поводком притянул голову охотника к центральному рыму, лишая его возможности даже поднять подбородок.
Пурсуер не сопротивлялся. Его тело казалось тряпичной куклой. Только глаза — мутные, налитые кровью — неотрывно следили за Артфулом.
Артфул подошел ближе, опираясь на свой лом. Он медленно опустился на корточки прямо перед лицом скованного товарища.
– Пурсуер, – негромко позвал он. В его голосе не было злобы, лишь бесконечная, давящая горечь. – Ты слышишь меня, друг? Подай хоть какой-то знак. Моргай, если понимаешь.
Пурсуер замер. Внутри его черепа развернулась титаническая битва.
Человек рвался наружу. Пурсуер бросил все остатки своей угасающей души, всю свою память о том, кем он был, на одну-единственную цель: подавить сопротивление паразита хотя бы на секунду. Разорвать контроль над лицевыми нервами. Предупредить. Сказать им бежать. Сказать, чтобы взорвали этот чертов бункер к чертовой матери вместе с ним.
Семя сопротивлялось, обжигая мозг ледяной болью. Мышцы лица охотника дернулись.
– Смотри, – прошептал Бедвеир, подходя ближе с портативным сканером. – Зрачки реагируют. Кора пытается восстановить контроль.
Пурсуер стиснул зубы. Сквозь сомкнутые челюсти, сквозь кровь и пену, вырвался глухой, едва разборчивый клекот:
– Б... б...
– Что он говорит? – Артфул наклонился чуть ниже, забыв об осторожности. – Что «б», Пурсуер? Больница? Бежать?
– Б... бе... – жилы на шее охотника вздулись, готовые лопнуть. Глаза распахнулись так широко, что капилляры в белках лопнули, заливая их алой сеткой.
*«БЕГИТЕ!»* — орал его разум. — *«БЕГИТЕ, ОНО ЖДЕТ, ПОКА ВЫ УСНЕТЕ!»*
Но вместо крика предостережения паразит нанес ответный удар.
Семя перехватило импульс у самого горла, исказив его до неузнаваемости. Мышцы лица Пурсуера против его воли медленно, мучительно растянулись в широкую, неестественную, абсолютно мертвую ухмылку. Зубы, запачканные остатками плоти Харкен, обнажились в жутком оскале.
И из его разорванного горла вырвался тихий, булькающий, чужой шепот:
– ...ближе.
Артфул отпрянул, словно его ударили хлыстом. По спине пробежал ледяной озноб. Это был не голос Пурсуера. Интонация, глубина, сам тембр принадлежали чему-то, что никогда не должно было говорить на человеческом языке.
– Назад! – рявкнул Киллдроид, мгновенно выдвигая лезвие и выталкивая Артфула за порог камеры.
Бедвеир отшатнулся следом. Приборы в его руках заверещали: датчики электромагнитной активности фиксировали мощнейший всплеск неизвестного излучения, исходившего прямо из грудной клетки скованного убийцы.
– Закрывай! – крикнул ученый. – Киллдроид, блокируй шлюз!
Тяжелая бронированная дверь со свистом рассекла воздух и с глухим ударом встала в пазы. Запорные ригели вошли в монолит с тяжелым щелчком, отрезая чудовище от внешнего мира.
В коридоре повисла мертвая тишина. Слышно было лишь тяжелое дыхание Артфула и мерное жужжание сервоприводов Киллдроида.
– Ты... ты слышал это? – пробормотал Артфул, прижимая ладонь к раненому плечу. Его трясло мелкой дрожью, вызванной вовсе не болью. – Это был не он. Это говорил не Пурсуер.
– Сканеры зафиксировали чужеродную активность, – Бедвеир уставился на мерцающий экран планшета, его пальцы нервно перебирали кнопки. – Внутри его костной ткани... там что-то есть. Плотность скелета увеличивается прямо сейчас. Он... он не спит, Артфул. Он мутирует.
– Я остаюсь здесь, – холодно произнес Киллдроид, опускаясь на одно колено прямо перед бронедверью и кладя обнаженный клинок на колени. – Протокол изоляции активирован. Если дверь сдвинется хотя бы на миллиметр без моего подтверждения — заряд зарина сработает автоматически. Идите наверх. Вы оба бесполезны в бою в таком состоянии.
Бедвеир поколебался секунду, затем молча кивнул и подхватил Артфула под руку. Они медленно побрели вверх по бетонной лестнице, оставляя за собой капли крови и тяжелый шлейф невысказанного страха. Ни один из них не нашел в себе смелости оглянуться.
А по ту сторону полуметровой бронированной стали, в непроглядном мраке карцера, Пурсуер остался один.
Один на один со своим палачом, жившим прямо в его ребрах.
Его тело больше не дрожало. Мышцы налились чудовищной, заемной силой, от которой титановые цепи натянулись струнами, тихо звеня под колоссальным напряжением. Голова охотника была прижата к полу, но его глаза, теперь полностью черные, без единого просвета радужки, смотрели сквозь тьму прямо на вентиляционную решетку под потолком.
Семя пульсировало. Оно переваривало последнюю кость Харкен.
В темном, беззвучном вакууме камеры раздался тихий, почти неслышный хруст: ключицы Пурсуера медленно перестраивались, удлиняясь и становясь тоньше, приспосабливая тело для движения по узким вентиляционным шахтам.
Пурсуер внутри себя кричал в пустоту, но пустота лишь сыто урчала в ответ, готовясь к следующему блюду.