Наполеон и Александр
Мальмезонские розы
В Мальмезоне пахло отцветающими розами и надвигающейся грозой.
Воздух в саду был тяжелым, сладковато-приторным, словно в склепе, где среди лепестков медленно истлевало чье-то прекрасное, забытое тело. Жозефина умерла здесь год назад — тихо, весенним днем, пока союзные монархи делили карту Европы. Александр держал ее за руку перед самой кончиной, слушая бессвязный шепот о Бонапарте, о фиалках и о несбывшемся счастье. А теперь в опустевший замок призраком вернулся сам хозяин.
Наполеон стоял у высокого окна библиотеки, заложив руку за борт запыленного сюртука.
Сто дней пронеслись, как один горячечный, безумный сон. Высадка в бухте Жуан, полет орла от колокольни к колокольне, бегство жирного Людовика XVIII, восторженный рев Парижа... и Ватерлоо. Черная грязь бельгийских низин, каре старой гвардии, тающие под английской картечью, и глухой, погребальный ропот: «Гвардия умирает, но не сдается».
Все было кончено.
Империя рассыпалась во второй раз, теперь уже бесповоротно. За воротами парка слышался глухой гул приближающихся прусских разъездов. Старый фельдмаршал Блюхер поклялся вздернуть корсиканца на первой попавшейся осине, и французские генералы умоляли своего бывшего повелителя бежать в Рошфор, к американским фрегатам. Но Наполеон медлил. Он словно ждал чего-то — или кого-то.
Двойные стеклянные двери, ведущие в парк, тихо скрипнули.
Наполеон не обернулся. Его пальцы лишь судорожно сжались под сукном, нащупывая сквозь перчатку знакомую грань уральского изумруда.
– Я приказал никого не впускать, – глухо, надтреснуто произнес он. – Если это пруссаки — скажите им, что у меня остался пистолет.
– Пруссаки стоят за Сеной, – раздался мягкий, шелестящий голос, от звука которого по спине Бонапарта пробежал озноб. – Мои казаки перекрыли дорогу на Сен-Жермен. У тебя есть еще час, Наполеон.
Корсиканец резко развернулся.
На пороге стоял человек в темно-синем дорожном плаще с надвинутым капюшоном. Когда длинные, холеные руки сбросили плотную ткань на плечи, тусклый предгрозовой свет озарил светлые, тронутые золотом волосы и бледное, точеное лицо.
Александр.
Русский царь вошел в логово своего заклятого врага один, без свиты, оставив за порогом победивший мир. Он казался еще выше, еще величественнее, чем в Фонтенбло, но в глубине лазурных глаз застыла холодная, скорбная мгла. Это был взгляд человека, заглянувшего в бездну и не нашедшего там ничего, кроме вечного льда.
– Ты... – сорвалось с губ Наполеона.
Он шагнул вперед, но тут же замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Его дыхание сбилось. Он разглядывал Александра жадно, исступленно, впитывая каждую черточку, каждый изгиб этих мягких, обманчивых губ, которые когда-то шептали слова любви среди белых тильзитских ночей.
– Ты приехал сам, – сипло произнес корсиканец, и в голосе его блеснула слабая, отчаянная искра прежней гордости. – Ты бросил свой победоносный штаб ради свидания с беглецом?
– Я приехал спросить тебя: зачем? – Александр медленно приблизился, остановившись в трех шагах от Наполеона.
Между ними повисла душная, наэлектризованная тишина. Пахло пылью, порохом, прибитыми дождем розами и тем невыносимым, ядовитым влечением, которое не смогли уничтожить ни пожар Москвы, ни кровь ста тысяч павших при Лейпциге и Ватерлоо.
– Зачем ты покинул Эльбу, Наполеон? – тихо, с бесконечной горечью спросил царь. – Зачем ты снова поднял меч? Я дал тебе покой. Я вымолил для тебя титул, остров, память о твоем величии. А ты растоптал этот дар ради ста дней безумия! Ради чего? Чтобы уложить цвет Франции в бельгийскую грязь?
– Ради тебя! – выкрикнул Наполеон, и этот крик, сорвавшийся с пересохших губ, эхом ударил в своды библиотеки.
Бонапарт сделал два стремительных, хищных шага, сокращая расстояние, и схватил Александра за отвороты плаща. Его пальцы дрожали от ярости и бессилия, темные глаза сверкали диким, лихорадочным огнем.
– Ради тебя, слышишь ты, северный идол?! Ты думал, я смогу сидеть на этом проклятом камне среди моря и смотреть, как ты делишь мир в Вене?! Смотреть, как ты вальсируешь с австрийскими шлюхами и слушаешь ядовитые речи Меттерниха?!
– Не смей... – Александр попытался оттолкнуть его, но Наполеон вцепился в ткань намертво, прижимаясь всем телом к русскому царю, обжигая его шею прерывистым, горячим дыханием.
– Ты забывал меня! – хрипел корсиканец, запрокидывая голову, глядя в лазурные глаза, в которых дрогнуло отражение предгрозового неба. – С каждым месяцем, с каждым письмом твои чернила становились холоднее! Ты строил свой «Священный союз», ты молился в своих часовнях, ты возомнил себя новым спасителем Европы! А я гнил заживо, вспоминая, как ты стонал подо мной в Тюрингии! Я вернулся, чтобы напомнить тебе, кто твой истинный бог!
– Ты не бог, – прошептал Александр, и голос его сорвался.
Рука царя, скрытая перчаткой, медленно поднялась и легла на затылок Наполеона, пальцы невольно запутались в жестких, влажных от пота кудрях. Это прикосновение было мучительным, бессознательным — тело помнило каждое движение завоевателя, отвергая рассудок.
– Ты чудовище, Бонапарт. Ты разрушитель. Из-за твоего возвращения Европа теперь разорвет Францию на куски. Англичане требуют твоей головы. Пруссаки уже везут веревку.
– Плевать мне на англичан! – Наполеон дернул царя на себя, заставляя того согнуться, приблизив свое лицо вплотную к царскому. – А письмо? Мое письмо из Тюильри... ты получил его?
Александр замер. Черты его лица на мгновение окаменели.
– Получил.
– И что же? – в глазах Бонапарта вспыхнул злой, торжествующий триумф. – Я нашел на столе бежавшего Бурбона тайный трактат. Твои драгоценные союзники — Англия, Австрия и Франция — заключили тайный союз против тебя! Против России! Они готовились вонзить тебе нож в спину, пока ты пел им о христианском братстве в Вене! Я прислал тебе оригинал договора с моей личной печатью. Я показал тебе их гнилое нутро! Почему ты не разорвал коалицию, Александр? Почему не протянул мне руку?!
– Потому что ты опаснее их всех, – выдохнул царь в самые губы француза.
В глазах Александра блеснули слезы — чистые, мучительные, смывающие маску византийского монарха.
– Они — всего лишь шакалы, Наполеон. С ними можно заключить договор, их можно купить или запугать. А ты... ты стихия. Ты огонь, который пожирает все вокруг. Я сжег тот договор в камине перед носом у Меттерниха. Я не дал нашему союзу распасться, потому что знал: если я поверю тебе хоть на миг, если я снова впущу тебя в свое сердце... мы оба сгорим дотла. И весь мир вместе с нами.
– Мы и так горим! – застонал Наполеон, теряя последние крохи самообладания.
Он подался вперед и впился в губы Александра с яростной, отчаянной жаждой приговоренного к смерти.
Это было падение в бездну. Александр ответил на поцелуй мгновенно, словно плотина, сдерживавшая реку пять долгих месяцев, рухнула под натиском стихии. Царь прижал корсиканца к себе, сминая тяжелое сукно его генеральского сюртука, задыхаясь от солоноватого привкуса чужих слез и горечи поражения.
Они покачнулись, ударившись о край массивного дубового стола, заваленного картами Бельгии. Карты полетели на паркет, шорох бумаги утонул в тяжелом, сдавленном дыхании двух людей, чья связь была проклятием для целого континента.
Наполеон целовал его так, словно пытался вырвать душу из этого прекрасного, холодного тела: кусал податливые губы, скользил языком по нёбу, осыпал лихорадочными поцелуями подбородок, белую лебединую шею, расстегивая дорожный плащ, срывая крючки воротника.
– Мой... – шептал Бонапарт в припадке собственнического безумия, царапая ногтями широкие плечи царя. – Скажи, что ты мой... скажи это здесь, в ее доме, перед лицом этой чертовой пустоты!
– Твой, – выдохнул Александр, и в этом слове не было лукавства.
Он запрокинул голову, подставляя горло под безжалостные губы корсиканца, пальцы царя судорожно комкали темные волосы Бонапарта.
– Навеки твой, мой разрушитель... в аду или в раю... но на этой земле нам нет места вместе.
– Есть! – Наполеон рывком приподнялся, прижимая царя спиной к столу, нависая над ним, тяжело переводя дух. – Бежим со мной. В Америку. Там, за океаном, нет королей, нет твоих сенаторов и моих маршалов-предателей. Мы начнем заново! Ты и я! Пусть они подавятся этой старухой Европой!
Александр посмотрел на него снизу вверх. На бледных губах царя появилась слабая, невыразимо печальная улыбка — та самая ангельская улыбка, которая когда-то заставляла капитулировать неприступные крепости.
– Бежать? – царь медленно поднял руку и коснулся щеки Наполеона, оглаживая глубокие морщины, пролегшие у рта завоевателя за последние дни. – Ты правда веришь в это, Наполеон? Ты — человек, перекроивший историю, и я — самодержец шестой части света... мы станем фермерами в Новом Свете? Мы сойдем с ума через месяц. Наша любовь дышит только на вершинах империй. Она питается громом пушек и запахом пепла. Без наших корон мы станем просто двумя тенями.
Пальцы Александра скользнули вниз, к груди Бонапарта, нащупав под сюртуком твердый предмет. Царь расстегнул пуговицу чужого жилета и извлек наружу узкую черную ленту.
На ней висел медальон с черной эмалью. Тот самый.
Александр медленно расстегнул свой мундир. Рядом с золотым нательным крестом блеснул точно такой же черный ободок — близнец наполеоновского талисмана.
– Они вернулись друг к другу, – прошептал царь, соединяя две темные пластины на своей ладони. – Но мы должны расстаться.
Наполеон опустил взгляд на соединенные медальоны. Лицо его потемнело, бронзовый оттенок кожи сменился смертельной, пепельной бледностью. Он медленно снял с пальца перстень с уральским изумрудом — камень, прошедший с ним сквозь снега России, пожары Германии и грязь Ватерлоо.
– Возьми его назад, – глухо произнес Бонапарт, протягивая кольцо царю. – Мне он больше не понадобится. Там, куда я иду, нет места воспоминаниям.
– Куда ты идешь? – голос Александра дрогнул.
– Я сдамся англичанам, – Наполеон усмехнулся — криво, горько, страшно. – Я напишу принцу-регенту. Я сяду у очага британского народа, как Фемистокл у очага персидского царя. Пусть они тешат свою мелочную спесь. Это лучше, чем петля Блюхера.
– Нет... – Александр в ужасе покачал головой, привставая со стола, хватая Наполеона за плечи. – Только не англичане! Ты не знаешь их, Бонапарт! Они не простят тебе унижения. Они не дадут тебе укрыться в Англии. Они сошлют тебя... они найдут скалу на краю света, среди черного океана, откуда нет возврата!
– Пусть! – крикнул Наполеон, и в голосе его вновь загремел император французов. – Пусть весь мир видит их позор! Чем глубже они закопают меня в океан, тем ярче будет сиять моя легенда! Но знай одно, Александр...
Корсиканец схватил ладонь царя, силой вложив в нее изумрудный перстень, и сжал пальцы Александра в кулак, вдавливая золотые грани в кожу до боли.
– На этой скале, слушая вой ветра и грохот прибоя, я буду проклинать тебя. Каждую секунду. Я буду ненавидеть тебя за то, что ты победил. И за то, что я не смог разлюбить тебя даже на эшафоте.
За окнами Мальмезона глухо раскатился первый удар грома. Ветер ворвался в сад, срывая тяжелые, перезрелые лепестки с кустов роз, швыряя их в приоткрытые стеклянные двери. Запах озона и дождя наполнил комнату, смывая духоту.
Вдали, за кронами вековых вязов, прозвучал протяжный, предостерегающий казачий свист. Время вышло. Пруссаки форсировали Сену.
Александр вздрогнул. Он поднялся на ноги, застегивая мундир, надевая маску непоколебимого государя, но глаза его были полны непролитых слез. Он смотрел на Наполеона так, словно тот уже лежал в гробу.
– Прощай, – едва слышно произнес царь.
– Не прощай, – оборвал его Наполеон, отступая на шаг назад, в полумрак библиотеки, скрещивая руки на груди в своей привычной позе властелина. Лицо его застыло, превращаясь в бессмертную статую Цезаря. – Мы встретимся на страницах истории, государь. И посмотрим, кто из нас останется победителем в памяти веков.
Александр набросил капюшон плаща на светлые волосы, скрывая лицо. Он повернулся и шагнул в бушующий под порывами ветра парк, навстречу первым тяжелым каплям дождя.
Наполеон остался стоять один посреди полутемной комнаты.
Он смотрел вслед удаляющейся высокой фигуре в синем плаще, пока та не растворилась среди колышущихся розовых кустов Мальмезона. В руке Бонапарта остался лишь тонкий шелковый шнурок с медальоном черной эмали, который он сжал так сильно, что металл врезался в ладонь.
– Беги, мой прекрасный ангел, – прошептал Наполеон в пустоту угасающего дома. – Беги в свою золотую клетку. Твоя победа будет твоей самой страшной карой.
За окном хлынул ливень, сбивая на землю последние лепестки роз.
Через три недели английский линейный корабль «Беллерофон» поднимет паруса, увозя плененного императора к безжалостным базальтовым скалам острова Святой Елены.
А спустя десять лет на пустынном берегу Таганрогского залива русский царь Александр I, сломленный грузом вины, славы и неизбывной тоски, прикажет объявить о своей внезапной кончине, чтобы навсегда исчезнуть в сибирских лесах простым бродягой. В кармане его ветхого страннического подрясника найдут лишь два предмета: потемневший от времени медальон с черной эмалью и тяжелый перстень с холодным уральским изумрудом.
Два осколка великой бури, сжегшей мир дотла.