Мне страшно
Пустота за гранью вдоха
Комната, еще вчера бывшая их общим убежищем, теперь превратилась в склеп. Запах медикаментов, старой пыли и дешевого табака окончательно вытеснил тяжелый, металлический аромат свежей крови. Тело Онни, такое неестественно маленькое и хрупкое на полу, казалось высеченным из мрамора. Его синие волосы, обычно завязанные в небрежный хвост, рассыпались по полу, словно разлитые чернила, смешиваясь с багровой лужей.
Окси не отпускал его. Его огромные ладони, привыкшие сжимать гриф баса или кулаки в драке, теперь судорожно давили на горло друга, пытаясь удержать ускользающую жизнь, которой там больше не было. Пальцы рыжего скользили, кровь просачивалась сквозь них, теплая и липкая, пачкая его татуировки и пирсинг.
– Онни, эй, слышишь? Ты же... ты же гитарист наш, – бормотал Окси, и его голос, обычно грубый и дерзкий, сейчас напоминал скулеж раненого зверя. – Ты не можешь так. Мы же... мы же Кошмары. Мы всех рвем. Ты не можешь просто взять и... р-р-раз и всё...
Деуз стоял над ними, не в силах пошевелиться. Его смуглое лицо приобрело пепельный оттенок, а те самые голубые глаза, о которых Онни спрашивал с таким детским любопытством, теперь смотрели в никуда. Лидер. Защитник. Он, который обещал этой маленькой анорексичной тени безопасность, сам открыл дверь в ад.
– Окси, отпусти его, – голос Деуза прозвучал надтреснуто, лишенно всякой силы.
– Пошел ты! – Окси вскинул голову, его глаза были налиты кровью и слезами. – Помоги мне! Чего ты стоишь, босс?! Сделай что-нибудь! Ты всегда знаешь, что делать!
Деуз медленно опустился на корточки, его колено коснулось крови, мгновенно пропитывая джинсы. Он протянул руку и коснулся лба Онни. Кожа была еще теплой, но это тепло быстро уходило, сменяясь той самой пугающей прохладой, которая бывает только у вещей.
– Он мертв, Окси, – прошептал Деуз. – Мы... мы довели его.
В дверях стояли близнецы. Фредерико, всегда такой шумный и веселый, сейчас выглядел как сдувшийся шар. Его мощные плечи дрожали, а красные глаза, обычно полные азарта, были широко распахнуты от ужаса. Натаниэль стоял рядом, его лицо было каменным, но пальцы так сильно вцепились в дверной косяк, что костяшки побелели. Тишина, обычно такая редкая в их компании, теперь давила на барабанные перепонки сильнее, чем самый громкий концертный звук.
– Мы монстры, – вдруг подал голос Натаниэль. Это было первое, что он сказал за всю ночь. Голос его был тихим, лишенным эмоций, что делало слова еще страшнее. – Он был прав. Мы просто уроды.
Фредерико вдруг всхлипнул — громко, по-детски, закрывая лицо своими татуированными руками.
– Я просто хотел... я думал, это игра, – выдавил он сквозь рыдания. – Он же всегда молчал. Он всегда всё терпел. Мы же друзья...
– Друзья не насилуют друг друга, Фред, – Деуз поднялся, его движения были механическими. – Друзья не смеются, когда близкий человек умоляет о пощаде. Мы не друзья. Мы стая псов, которая загрызла самого слабого в своем кругу.
Окси, наконец, осознал реальность. Его руки обмякли. Он посмотрел на свои ладони, полностью покрытые кровью Онни — того самого парня, который вчера просил его лечь рядом, потому что боялся темноты. Того парня, чьи ожоги на руках Окси когда-то осторожно мазал мазью, стараясь не причинить боли.
– Я... я ведь любил его, – прохрипел Окси, глядя на безжизненное лицо Онни. – По-своему, но любил. Он был единственным, кто меня не боялся. Кто видел во мне не только задиру с кастетом.
– Ты любил его так сильно, что растоптал его остатки достоинства, – Деуз подошел к окну, глядя на занимающийся рассвет. – Мы все это сделали. Мы знали, что он болен. Знали, что у него гниют органы, что он едва держится за жизнь. И вместо того, чтобы стать его опорой, мы стали его палачами.
Деуз обернулся и посмотрел на гитару Онни, стоявшую в углу. Рядом лежали две плюшевые акулы, которых парень всегда обнимал во сне. Теперь они выглядели сиротами.
– Что нам теперь делать? – спросил Фредерико, вытирая слезы рукавом. – Полиция? Скорая?
– Скорая уже не поможет, – Деуз подошел к телу и осторожно поднял Онни на руки. Парень весил не больше подростка, кожа да кости. – Мы не пойдем в полицию. Мы сами похороним его. Там, где он любил бывать. У старого причала.
– Ты хочешь просто спрятать тело? – Натаниэль нахмурился.
– Нет, – Деуз посмотрел брату прямо в глаза. – Я хочу, чтобы он обрел покой там, где нет нас. Мы не заслужили права даже стоять у его могилы, но мы обязаны это сделать.
Весь следующий час прошел как в тумане. Они завернули Онни в то самое одеяло, под которым он пытался спрятаться от них. Окси настоял на том, чтобы положить ему под руки его акул. Когда они выходили из дома, небо было серым, предвещая дождь.
Они ехали молча. В старом фургоне, где обычно гремела музыка и раздавался смех, теперь царила могильная тишина. Окси сидел сзади, положив голову Онни себе на колени, словно тот просто спал. Он гладил синие волосы, шепча какие-то бессвязные извинения, которые уже никто не мог услышать.
Когда они добрались до берега, дождь все-таки начался. Крупные капли смешивались с соленой водой залива. Они копали землю по очереди — молча, остервенело, сбивая руки в кровь о камни и корни деревьев. Никто не жаловался. Эта физическая боль была хоть каким-то искуплением, крошечной каплей в океане их вины.
Когда яма была готова, Деуз бережно опустил в нее сверток.
– Прости нас, малыш, – сказал он, и голос его сорвался. – Ты не был обузой. Ты был единственным светом в этой гребаной банде. А мы... мы просто не умели ценить свет, потому что привыкли жить в тени.
Окси бросил первую горсть земли. Его лицо было мокрым — то ли от дождя, то ли от слез.
– Я буду скучать по твоей дурацкой клавитаре, – прорычал он, срываясь на хрип. – И по тому, как ты морщил нос, когда я ругался. Прости, что я оказался таким уродом.
Когда могила была заровнена, они еще долго стояли под дождем. Кошмары. Группа, которую все боялись. Теперь они выглядели жалкими, сломленными тенями самих себя.
– Группы больше нет, – внезапно сказал Деуз, срывая с уха свою любимую сережку и бросая её на свежую землю. – Я не могу больше петь. Не после того, как мой голос заглушил его крики.
– Согласен, – Натаниэль кивнул, глядя на свои руки. – Мы больше не Кошмары. Мы просто убийцы.
Они разошлись в разные стороны, не глядя друг другу в глаза. Каждый из них уносил с собой свой личный ад. Окси вернулся в пустую комнату, где всё еще пахло Онни. Он сел на кровать, сжал в руках медиатор, который нашел на полу, и впервые в жизни зарыдал в голос, не пытаясь скрыть свою слабость.
Деуз ушел к реке. Он смотрел на свои ладони, на те самые татуировки, которые Онни когда-то рассматривал с таким восхищением. Теперь они казались ему клеймом. Он вспомнил, как лизал его кожу, как смеялся над его страхом, и его вывернуло прямо на берег.
Прошел месяц.
Город жил своей жизнью. Хулиганы всё так же задирали слабых, группы играли в клубах, а на старом причале, под раскидистой ивой, появилась небольшая насыпь, поросшая дикими цветами.
Окси больше не дрался. Он устроился работать на стройку, изнуряя себя трудом до такой степени, чтобы приходить домой и падать замертво, не видя снов. Но каждую ночь, закрывая глаза, он видел зеленые глаза Онни, полные ужаса и предательства. Он перестал картавить — гнев, который подпитывал его дефект речи, сменился глухой, серой апатией.
Деуз исчез. Говорили, что его видели в другом районе, обросшего, с потухшим взглядом. Он больше не пел. Его басистый голос теперь служил лишь для того, чтобы просить милостыню или заказывать самую дешевую выпивку в барах для отбросов.
Братья-близнецы разъехались. Фредерико не смог выносить тишины в их общей квартире, где раньше всегда фоном звучала гитара Онни. Натаниэль просто ушел, не оставив адреса.
Кошмары перестали существовать не потому, что их кто-то победил. Они уничтожили себя сами, когда уничтожили то единственное чистое, что было в их жизни.
В один из вечеров Окси пришел к могиле. Он принес с собой новую гитару — ту самую, о которой Онни мечтал, глядя на витрины музыкальных магазинов.
– Вот, – Окси положил инструмент на землю. – Я заработал на нее. Думал, подарю тебе на день рождения... Идиот.
Он сел рядом, прислонившись спиной к дереву.
– Знаешь, те парни, что называли тебя куклой... я встретил их вчера. Они хотели посмеяться над тем, что ты пропал.
Окси сжал кулаки, но тут же расслабил их.
– Я не тронул их. Ты ведь всегда просил меня не лезть в драку. Говорил, что музыка важнее кулаков. Я только сейчас это понял, Онни. Когда музыка в моей жизни окончательно затихла.
Ветер колыхнул ветви ивы, и Окси на мгновение показалось, что он слышит тихий, переливчатый смех и звон струн. Он закрыл глаза, позволяя слезам течь по щекам.
– Мы были монстрами, – прошептал он в пустоту. – Но ты... ты был единственным, кто пытался сделать нас людьми. И мы тебя за это убили.
Над причалом опустилась ночь. Звезды отражались в воде, такие же холодные и далекие, как глаза Деуза в ту роковую ночь. А под землей, прижимая к себе плюшевых акул, спал вечным сном мальчик с синими волосами, который просто хотел быть любимым, но стал жертвой тех, кого называл своей семьей.
Тишина была ему ответом. Та самая тишина, которую он так дорого купил ценой своего последнего вздоха. Больше никто не причинит ему боли. Больше никто не назовет его игрушкой. Теперь он был свободен, а его «друзья» остались доживать свои дни в клетках из собственной совести, где каждый шорох напоминал им о том, что они совершили.
Кошмары закончились. Осталась только бесконечная, серая реальность, в которой не было места музыке и прощению.