← Назад к обзору

Маг периода Сэнгоку

Узы железа и шепоты Мино

Весть о падении Ёсимото Имагавы прокатилась по островам Хиномото подобно внезапному удару колокола в горном тумане.

В Киото придворные аристократы роняли чаши с вином, не веря донесениям: надменный правитель Суруги, ведший за собой цвет восточного самурайства, был обезглавлен в узкой расселине какой-то девчонкой, которую до сих пор считали не более чем ветреной дурочкой из захолустной Овари. На севере, среди заснеженных пиков Этиго, Уэсуги Кэнсин замерла перед алтарем Бисямонтэна, вглядываясь в дрожащее пламя свечей; на равнинах Каванакадзимы хищно прищурилась Такеда Сингэн, перебирая пальцами четки из полированного агата.

Равновесие Поднебесной рухнуло. И эпицентром этой бури стал замок Киёсу.

В кузнице, пристроенной к восточной стене цитадели, стоял густой, сухой жар. В воздухе пахло жженым углем, каленым железом, серой и едва уловимым, сладковатым озоновым духом магии.

Хидэтака Сато стоял у массивной наковальни, обнаженный по пояс. Капли пота блестели на его широких плечах и спине, исчерченной старыми тонкими шрамами — следами тренировок и былых схваток. В левой руке он держал длинными щипцами раскаленный до вишневого свечения ствол новой аркебузы. В правой руке юноши не было привычного кузнечного молота — вместо него он сжимал стило из черного мореного дуба с серебряным наконечником.

Кончик инструмента касался раскаленного металла, и железо послушно подавалось, словно мягкий воск. Хидэтака выводил на казенной части ствола сложную вязь: кельтские спирали защиты переплетались с иероглифами удержания стихий.

– *Феррум конгруо,* – тихо, сквозь зубы шепнул он на языке, которого не знал ни один ученый монах этой земли.

Лазурная искра сорвалась со стила, пробежала по спиралям и ушла вглубь металла. Сталь глухо загудела, вишневый жар мгновенно сменился ровным матовым блеском, а воздух вокруг наковальни колыхнулся волной плотного тепла.

– Ты опять колдуешь над оружием, словно одержимый лисьим духом, – раздался с порога низкий, насмешливый голос, заставивший сердце Хидэтаки привычно пропустить удар.

Он повернул голову.

В проеме тяжелых дверей, опершись плечом о деревянный косяк, стояла Шибата Кацуя.

Сегодня на ней не было боевых доспехов. Вместо лакированного железа воительница надела простое домашнее косодэ глубокого винного цвета с широким белым поясом оби. Ткань плотно облегала ее высокую, статную фигуру, подчеркивая пышную грудь и сильные, округлые бедра, а открытый ворот обнажал смуглую, безупречную линию ключиц и шеи. Волосы, обычно стянутые в строгий хвост, свободно падали на плечи тяжелыми темными волнами. В руках она держала деревянный поднос с глиняным кувшином и двумя чашами.

Хидэтака опустил ствол в чан с маслом. Раздалось шипение, поднялось облако сизого пара, наполнив кузницу терпким запахом.

– Оружие должно служить тем, кто его держит, а не взрываться в руках от перегрева пороха, – ответил он, вытирая руки грубым холщовым полотенцем. – Я укрепил ствольную коробку руническим контуром. Теперь пехота сможет стрелять вдвое быстрее, не опасаясь разрыва ствола.

Кацуя подошла ближе, неслышно ступая босыми ногами по каменным плитам. Она поставила поднос на верстак, с легким прищуром оглядела юношу с ног до головы, и в ее золотисто-карих глазах вспыхнул теплый, лукавый огонек.

– Ты бы хоть накинул что-нибудь, чародей, – хмыкнула она, слегка отводя взгляд, в котором, впрочем, не было ни капли искреннего укора. – Служанки из нижнего двора уже шеи посворачивали, заглядывая в окна кузницы.

– Пусть смотрят, – усмехнулся Хидэтака, подходя к ней вплотную. Зелень его глаз в полумраке казалась почти светящейся. – Главное, чтобы не жаловались госпоже Нобуне на потерю рабочего времени.

– Я им пожалуюсь, – буркнула Кацуя, но, когда Хидэтака сократил расстояние между ними до ширины ладони, ее дыхание едва заметно сбилось. – Скажу, что наш главный оружейник смущает гарнизон своим бесстыдным видом.

– И какое же наказание назначит госпожа командующая?

– Смерть через перетягивание каната, – отрезала она, но уголки ее полных губ дрогнули в улыбке.

Кацуя налила в чашу прохладный ячменный отвар и протянула ему. Хидэтака перехватил ее запястье. Кожа воительницы была прохладной после утренней прохлады двора, пульс под его пальцами бился часто и сильно. Он не взял чашу — вместо этого он потянул Кацую на себя, заставив сделать шаг вперед.

Она не сопротивлялась. Поднос мягко звякнул, оставшись позади.

Кацуя уперлась свободной ладонью в его горячую, обнаженную грудь, прямо над тем местом, где гулко стучало сердце. Ее пальцы невольно сжались, ощущая твердые, рельефные мышцы.

– Хидэтака… – предостерегающе, но без тени настоящей строгости выдохнула она. – Здесь могут ходить люди.

– Двери закрыты на засов, – тихо произнес он, наклоняясь к ее лицу. – А мои бумажные стражи предупредят за сотню шагов, если кто-то приблизится.

– Ты слишком много думаешь о мелочах, колдун, – прошептала она, и в следующий миг сама подалась вперед, обвивая его шею руками.

Ее губы были мягкими, со вкусом свежего родникового чая и едва заметной горчинки. В этом поцелуе не было той яростной, отчаянной страсти, что охватила их на дымящихся холмах Окэхадзамы — теперь это была глубокая, истомная нежность двух людей, знающих цену жизни и нашедших друг друга посреди вечной войны.

Хидэтака обнял ее за талию, прижимая к себе, чувствуя, как податливое женское тело отзывается на каждое его прикосновение. Кацуя тихо застонала в поцелуй, запуская пальцы в его непокорные черные волосы, сжимая их с жадной, собственнической силой.

Когда дыхания перестало хватать, они медленно отстранились друг от друга. Лоб Кацуи уперся в его плечо. Ее щеки пылали ярким румянцем, грудь под тонким шелком вздымалась так тяжело, будто она только что пробежала три версты в полном боевом облачении.

– Проклятье, – пробормотала она с глухим смешком, пряча лицо на его груди. – Если старик Хаяси увидит меня такой… он решит, что свирепый пес клана Ода окончательно превратился в ручную болонку.

– Ты никогда не будешь болонкой, Кацуя, – серьезно ответил Хидэтака, перебирая шелковистые пряди ее волос. – Ты — тигрица Овари. Сильнейшая и прекраснейшая женщина этих земель. И я скорее сожгу весь этот замок до основания, чем позволю кому-то усомниться в тебе.

Воительница подняла голову. Ее взгляд, влажный и глубокий, встретился с его глазами. На миг в ее чертах промелькнула редкая, почти пугающая уязвимость.

– Ты правда не жалеешь? – тихо спросила она, касаясь кончиками пальцев бледного росчерка шрама на его лбу. – Ты ведь чужой этому миру, Хидэтака. Отец нашел тебя младенцем, но кровь твоя… она из дальних морей. Твоя магия, твои знания… Ты мог бы уйти на юг, сесть на черный корабль варваров и уплыть на свою родину. Зачем тебе эта бесконечная резня за рисовые поля и полуразрушенные замки?

Хидэтака на мгновение замер. В памяти, глубоко на дне сознания, шевельнулось нечто смутное: вспышка зеленого огня, холодный змеиный шепот и ощущение невыразимой, вселенской пустоты чулана под лестницей, которого он никогда не помнил наяву, но знал его тьму нутром.

Мать-магия вырвала его из цепей предначертанной жертвы и бросила сюда, в горнило эпохи Воюющих провинций. И здесь, среди звона мечей и запаха цветущей сакуры, он обрел то, чего его лишили родные по крови: дом, сестру и женщину, ради которой он был готов перевернуть небеса.

– Моя родина здесь, – ответил юноша, прижимая ладонь Кацуи к своим губам и целуя загрубевшие от оружия костяшки пальцев. – Там, где Нобуна строит свою мечту. И там, где стоишь ты. Мой клинок принадлежит Овари. Мое сердце — тебе.

Кацуя судорожно вздохнула, ее глаза блеснули от навернувшихся слез, но она тут же тряхнула головой, прогоняя слабость, и крепко, почти до боли сжала его плечи.

– Смотри не забудь эти слова, гайдзин, – с напускной свирепостью прошептала она. – Потому что если ты вздумаешь погибнуть в грядущих походах, я лично разрушу загробный мир, чтобы вернуть тебя назад.

Их губы снова встретились, скрепляя негласную клятву, но мгновение спустя за дверями кузницы раздался звонкий, пронзительный вопль, заставивший обоих вздрогнуть.

– Спасите-е-е-е! Господин Хидэтака! Госпожа Кацуя! Меня сейчас убьют!

Тяжелая дубовая створка с грохотом распахнулась, явив взору взмыленного, перекошенного от ужаса Сагару Ёшихару.

Парень из будущего влетел в кузницу кубарем, запутался в собственных соломенных сандалиях и растянулся на каменном полу у ног замершей пары.

Кацуя мгновенно отпрянула от Хидэтаки, ее рука инстинктивно метнулась к поясу, где обычно висел короткий вакидзаси, но, нащупав лишь мягкую ткань оби, воительница побагровела от ярости. Хидэтака же лишь тяжело вздохнул, невозмутимо набрасывая на плечи темное хаори.

– Обезьяна, – ледяным тоном произнесла Кацуя, нависая над скорчившимся подростком, словно ожившее божество гнева. – Если у тебя нет причины государственной важности для того, чтобы врываться сюда без стука… я использую твою пустую голову вместо наковальни.

– Есть! Есть причина! – завопил Ёшихару, вжимая голову в плечи и прикрываясь руками. – Там… у южных ворот! Послы из Микавы! И госпожа Нобуна уже достала ружье! Если господин Хидэтака не вмешается, начнется новая война!

Хидэтака переглянулся с Кацуей. Вся романтическая истома мгновенно слетела с обоих, уступив место собранности опытных военачальников.

– Мацудайра Мотоясу, – произнес юноша, завязывая шнуры хаори. – Она пришла быстрее, чем я ожидал. Пойдем, Кацуя. Нельзя позволить моей сестре застрелить нашего самого ценного будущего союзника.

Внутренний двор замка Киёсу напоминал готовый взорваться пороховой погреб.

Самураи клана Ода стояли ровными шеренгами, сжимая древки копий. Напротив них, спешившись у главных ворот, замер небольшой отряд всадников в потрепанных, но ухоженных черных доспехах с гербом трех листьев мальвы — воины провинции Микава. Они были угрюмы, молчаливы и держали руки на рукоятях мечей, готовые продать свои жизни как можно дороже.

В центре двора стояла Ода Нобуна.

Ее короткое кимоно трепетало на ветру, алый европейский плащ хищно вздымался за спиной, а в руках правительница сжимала заряженную танегасиму, направив полированное дуло прямо в грудь невысокой фигуре, стоявшей в окружении охраны Микавы.

– И с какой стати мне не снести тебе голову прямо здесь, мелкая барсучиха?! – гремела Нобуна, сверкая янтарными глазами. – Твои люди жгли форт Маруне! Ты служила этой напудренной свинье Ёсимото! А теперь приползла в мой замок и смеешь просить о союзе?!

Напротив нее стояла девочка-подросток.

Мацудайра Мотоясу казалась совсем юной — круглые щеки, аккуратный маленький носик и смешные капюшоноподобные украшения шлема, напоминавшие уши барсука-тануки, делали ее похожей на ребенка. Однако в ее темных глазах не было детского страха. Она стояла прямо, сжимая в маленьких ладонях тяжелый боевой веер, хотя губы ее слегка подрагивали.

– Мой клан был в заложниках у дома Имагава, госпожа Ода, – чистым, звенящим от внутреннего напряжения голосом ответила Мотоясу. – Моя мать, мои верные вассалы… их жизни зависели от каждого взмаха моего меча. Теперь Ёсимото мертв. Клан Имагава в Суруги слаб и расколот. Земли Микавы свободны, и я пришла предложить союз равных, а не унизительную капитуляцию!

– Равных?! – вспыхнула Нобуна, взводя курок. – Да я могу раздавить твою нищую Микаву за три перехода!

– Нобуна, опусти ружье, – раздался спокойный, уверенный голос.

Толпа самураев расступилась. Во двор вошел Хидэтака, следом за ним тяжелой, уверенной поступью шла Кацуя, уже успевшая накинуть поверх платья легкий нагрудник.

При виде юноши глаза Мотоясу расширились, и на ее напряженном лице мелькнуло искреннее облегчение.

– Господин Хидэтака… – тихо выдохнула правительница Микавы.

– Брат! – возмущенно обернулась Нобуна. – Ты почему защищаешь эту наглую девчонку?! Она осаждала тебя в Маруне!

– Она выполняла свой долг вассала, чтобы спасти свой народ от истребления, – мягко произнес Хидэтака, подходя к сестре и осторожно опуская ствол ее ружья вниз. – И при этом ее стрелки целились поверх голов моих кукол, а штурмовые отряды не спешили взбираться на стены до тех пор, пока мы не зажгли сигнальные огни отхода. Разве не так, госпожа Мотоясу?

Мотоясу низко склонила голову:

– Вы помните… Благодарю вас, господин. Если бы не ваша мудрость в Киото и не ваша пощада у стен Маруне, воины Микавы полегли бы там ни за что.

По двору пронесся шепоток. Нива Нагахидэ, стоявшая на галерее второго яруса и наблюдавшая за сценой из-за резного веера, довольно прищурилась:

– Дипломатический маневр младшего господина… девяносто пять баллов. Предотвращение бессмысленного кровопролития — неоценимо.

Нобуна сердито надула губы, переводя взгляд с названного брата на правительницу Микавы, но палец со спускового крючка убрала.

– Тьфу на вас! – бросила она, резко поворачиваясь на пятках. – В зал совета! Все! Если мы собираемся делить границы, я не намерена делать это посреди навозной кучи во дворе! Обезьяна, неси чай! Шевелись, пока я не скормила тебя боевым псам!

– Бегу, госпожа, уже бегу-у-у! – заверещал Ёшихару, метнувшись в сторону кухни.

Большой зал совета замка Киёсу на этот раз не гудел от споров старейшин.

После триумфа при Окэхадзаме авторитет Нобуны стал абсолютным. Старый Хаяси сидел в дальнем углу, бледный и притихший, боясь поднять глаза на Кацую, которая устроилась по правую руку от помоста правительницы, скрестив руки на груди и сверля гостей из Микавы тяжелым взглядом.

На широком низком столе лежала карта центральных провинций Японии.

– Условия просты, – твердо произнесла Нобуна, опершись кулаками о столешницу. – Микава держит восточную границу. Вы прикрываете наш тыл от остатков сил Имагавы и любых поползновений клана Такеда. Взамен дом Ода признает независимость земель Мацудайра и окажет военную помощь продовольствием и оружием.

Мотоясу внимательно изучала карту. Рядом с ней стоял ее верный советник, суровый монах Тории Сунэмон, с подозрением косившийся на Хидэтаку.

– Нам нужны ружья, – тихо, но веско сказала Мотоясу. – Воины Микавы сильны духом, но против конницы Кая одного самурайского мужества мало. Мы слышали, что форты Овари стреляли без перебоя, а стволы ваших орудий не плавились от порохового пламени.

– Вы получите партию танегасим нового образца, – кивнул Хидэтака. – Пятьсот стволов из наших мастерских, а также порох и свинец. Но с одним условием.

– Каким? – нахмурилась Мотоясу.

– Вы начнете реформу асигару по нашей системе, – спокойно ответил юноша, и в глазах его сверкнула холодная зелень истинного мага и стратега. – Крестьяне должны обучаться строю в свободное от посевов время. Никаких бессмысленных лобовых атак конных самураев ради личной славы. Единый строй, длинные копья и залповая стрельба шеренгами. Кацуя составит наставление для ваших сотников.

Кацуя при этих словах гордо выпрямилась, на ее губах мелькнула хищная усмешка:

– Мои тренировки суровы, барсучонок. Твои самураи будут выть от усталости, но зато останутся живы, когда на них покатится лавина Сингэн.

Мотоясу помолчала, ее пальцы судорожно сжали боевой веер. Затем она решительно подняла голову и посмотрела прямо в глаза Нобуне:

– Договор заключен. Клан Мацудайра будет несокрушимым щитом Овари на востоке.

– Вот и славно! – хлопнула в ладоши Нобуна, ее лицо мгновенно озарилось мальчишеской, задорной улыбкой. – Союз Киёсу скреплен! А теперь к главному…

Она резко сдвинула ладонь по карте на север, припечатав палец прямо к широкой зеленой долине, перерезанной реками.

– Мино, – глухо произнесла Кацуя, подавшись вперед.

Воздух в зале мгновенно похолодел. Даже легкомысленный Ёшихару, только что вползший с подносом с чашками чая, замер на четвереньках, боясь шелохнуться.

– Земли Сайто Досана, Гадюки из Мино, – тихо произнес Хидэтака, глядя на очертания неприступного горного замка Инабаяма.

– Мой тесть прислал тайное послание, – помрачнела Нобуна, и в ее тоне прорезалась несвойственная ей глухая боль. – Его неблагодарный выродок, Сайто Ёситацу, собрал мятежных самураев. Он объявил отца безумцем и готовится к войне. Старик Досан заперся в крепости на реке Нагара, но у него меньше трех тысяч верных людей. Ёситацу ведет двадцать пять тысяч.

– Не может быть… – выдохнул Сагара Ёшихару из своего угла. Парень побледнел, его глаза расширились от ужаса. – Битва при Нагарагаве… Это же… Досан там погибнет! Историю нельзя изменить!

– Заткнись, Обезьяна! – яростно рявкнула Нобуна, сверкнув глазами. – Старик Досан — единственный из правителей соседних земель, кто поверил в меня! Когда все вокруг смеялись и называли меня дурой, он встретился со мной на границе, разглядел мою силу и благословил на объединение Поднебесной! Он отдал за меня свою дочь, прекрасную Кичхо! Я не позволю этому змеенышу Ёситацу перерезать глотку собственному отцу!

– Сестра права, – подал голос Хидэтака. Его лицо было спокойным, но глаза потемнели, наливаясь тяжелой, грозной силой. – Досан обучал меня наукам управления, когда я был мальчишкой. Он открыл границы Мино для торговцев с запада, благодаря чему мы получили первые образцы огнестрельного оружия и книги. Мы в неоплатном долгу перед Гадюкой.

– Но как мы поможем ему?! – подал голос старейшина Хаяси, не удержавшись от паники. – Река Нагара отделяет нас от театра военных действий! Армия Овари только что пережила тяжелейший бой при Окэхадзаме! Солдаты устали, склады пусты! Если мы перейдем границу, Ёситацу сотрет наш авангард в порошок!

– Мы не пойдем всей армией, – холодно перебила его Кацуя, поднимаясь во весь рост. Ее латная кираса тускло блеснула в полумраке зала. – Достаточно трех тысяч отборных всадников и стрелков. Мы ударим во фланг мятежникам, форсировав реку на рассвете, и выведем господина Досана из окружения.

– Ёситацу перекрыл все броды, – покачал головой Хидэтака, склоняясь над картой. Он коснулся пальцем изгиба реки Нагара. Тонкая руническая искра вспыхнула под его кожей, прочертив светящуюся линию вдоль бурных речных порогов. – Мои разведчики-куклы докладывают: уровень воды поднялся из-за дождей. Течение бешеное. Конница не пройдет, а лодки будут расстреляны лучниками Мино с высоких берегов.

– И что ты предлагаешь? – нервно спросила Нобуна, впиваясь ногтями в ладони. – Сдаться? Смотреть, как его убивают?!

– Нет, – ответил Хидэтака, поднимая взгляд. На его губах играла тонкая, едва заметная улыбка — улыбка волшебника, знающего законы мира, недоступные простым смертным. – Мы построим мост там, где его никто не ждет. За одну ночь.

В зале повисла мертвая тишина. Даже ветер за бумажными ширмами сёдзи, казалось, стих.

– Мост?.. – ошеломленно моргнула Нива Нагахидэ, забыв взмахнуть веером. – Через реку Нагара? За одну ночь, под носом у двадцатитысячной армии? Оценка осуществимости… меньше одного балла.

– Суномата, – вдруг прошептал Сагара Ёшихару, поднимаясь с колен. На его лице отразился благоговейный шок. – Замок за одну ночь… Мост Суномата… Это же должен был сделать Тоётоми Хидэёси… то есть я… Но как?!

Хидэтака посмотрел на пришельца из будущего с легким прищуром:

– Ты слишком привязан к свиткам своей памяти, Сагара. В этом мире судьба куется здесь и сейчас. У меня готовы деревянные заготовки, зачарованные печатями легкости и водоотталкивания. Мы сплавим их по реке под покровом ночного тумана. Моя магия свяжет бревна крепче железных скоб за несколько часов. К рассвету у нас будет переправа, способная выдержать конницу.

Кацуя подошла к нему, положив тяжелую ладонь в боевой перчатке на его плечо. В ее глазах не было сомнений — лишь слепая, безграничная вера.

– Я поведу авангард, – твердо заявила она. – Мои копейщики первыми ступят на тот берег.

– Мы пойдем вместе, – ответил Хидэтака, накрывая ее пальцы своей рукой.

Поздней ночью замок Киёсу погрузился в тревожный сон.

Лишь в оружейных мастерских не утихали молоты, да на конюшнях тихо ржали боевые кони, чувствуя приближение нового похода. До рассвета оставалось меньше трех часов.

Хидэтака стоял на крыше западной башни донжона. Холодный ночной ветер трепал полы его темно-синего хаори и бросал пряди черных волос на лоб, прикрывая бледный шрам. Подняв ладонь к небу, усыпанному алмазной крошкой звезд, юноша наблюдал, как на кончиках его пальцев пляшут зеленые и лазурные огоньки.

Здесь, под чужими созвездиями Востока, он больше не чувствовал себя сиротой, выброшенным на порог дома Дурслей. Он не был «запасным» ребенком великих Поттеров, забытым ради надуманной славы брата. Он был воином, магом и генералом. У него была семья, готовая пойти за ним в огонь, и женщина, чье дыхание заставляло его кровь кипеть жарче кузнечного горна.

Легкий шорох шелка нарушил безмолвие ночи.

Кацуя подошла со спины, тихо ступая по черепице. На ней снова было домашнее кимоно, но поверх плеч был наброшен тяжелый шерстяной плащ, защищавший от предрассветного холода. Она остановилась рядом, глядя на темные, спящие равнины Овари, простиравшиеся до самого горизонта.

– Не спится перед боем? – тихо спросила она, кутаясь в плащ.

– Прислушиваюсь к реке, – ответил он, опуская руку. Огоньки магии погасли. – Нагара неспокойна. Завтра нам предстоит вырвать победу из пасти самого ада. Ёситацу коварен, а его самураи не чета деморализованным войскам Имагавы.

Кацуя помолчала, глядя на север, туда, где за черной полосой лесов спала провинция Мино. Затем она сделала шаг ближе, прижимаясь плечом к его руке.

– Знаешь… – негромко начала она, и в ее голосе Хидэтака уловил редкие нотки затаенной грусти. – До того, как ты появился при дворе… я думала, что моя судьба предопределена. Родиться дочерью самурая с силой медведя, надеть доспехи, сражаться за господина Нобухидэ, а потом за Нобуну… и однажды сгинуть в какой-нибудь безымянной канаве, пронзенной десятком стрел.

Она повернула к нему лицо. Лунный свет серебрил ее высокие скулы и глубокие, прекрасные глаза.

– Женщины нашего сословия выходят замуж по расчету или умирают в седле. Я знала, что мужчины боятся меня. Для них я была «Свирепой Кацуей», мясником в латах. Никто не видел во мне женщину. Никто, кроме тебя.

Хидэтака повернулся к ней, осторожно беря ее лицо в свои ладони. Кожа ее была прохладной от ночного ветра, но губы дрожали от сдерживаемых чувств.

– Они были слепцами, Кацуя, – мягко произнес он, глядя ей прямо в душу. – Они видели лишь меч, но не замечали благородного сердца, что направляет его руку. Ты прекрасна. В латах, залитых вражеской кровью, или в простом шелке под луной — ты затмеваешь любую придворную красавицу Киото.

– Глупый льстец… – выдохнула она, но голос ее сорвался.

Кацуя подалась вперед, обвивая руками его шею, и прижалась к нему всем телом, ища спасения от холода и грядущей тьмы войны. Хидэтака обнял ее за талию, распахивая свой плащ и укрывая ее от пронизывающего ветра.

Их поцелуй под бледным светом луны был долгим, пьянящим и горьковато-сладким. В нем слились воедино предчувствие близкой крови, тяжесть невысказанных клятв и безграничная, всепоглощающая страсть. Кацуя прижималась к нему так крепко, будто боялась, что с первыми лучами солнца этот странный зеленоглазый чародей просто растает в утреннем тумане, оставив ее одну посреди жестокого мира.

– Обещай мне, – прошептала она, отрываясь от его губ и тяжело дыша ему в ключицу. – Обещай, что мы вернемся живыми. Ты, я и Нобуна.

– Обещаю, – твердо ответил Хидэтака, целуя ее в лоб, в висок, в соленую от выступившей слезинки щеку. – Мы спасем Досана. Мы возьмем Мино. И когда Поднебесная покорится нам… я построю для нас поместье у моря, где не будет войн, а железо пойдет только на плуги и колокола.

Кацуя тихо, счастливо рассмеялась, утыкаясь носом в его шею:

– Поместье у моря… Звучит неплохо, чародей. Но сперва мы должны преподать урок этому зарвавшемуся щенку Ёситацу.

– Непременно, – улыбнулся он.

На востоке край неба начал медленно светлеть, окрашиваясь в тревожный, кроваво-розовый цвет зари. Внизу, во дворе замка, гулко забил боевой барабан тайдзи, возвещая о начале сбора.

Шибата Кацуя отстранилась, выпрямилась во весь рост и тряхнула головой. В ее глазах вновь вспыхнул неукротимый, яростный огонь великого полководца Овари.

– Пора, Хидэтака, – произнесла она, поправляя пояс. – Железо ждет.

– Да, – ответил он, сжимая рукоять родового клинка, на котором тускло мерцали зачарованные руны. – Пора показать Мино, на что способен клан Ода.