Любовь как в 2017?
Между рядами и перекурами
– ...вылетит твоя фиг’ма отсюда пг’обкой, – закончил Витя, не мигая глядя на мерчендайзера.
Его картавость ни капли не сбавляла градус наезда. Напротив, в сочетании с нагловатой околофутбольной осанкой, тяжелым подбородком и привычкой чуть наклонять голову набок, это звучало опасно. Патч с компасом на левом рукаве его черной ветровки чуть шевельнулся, когда он вынул руки из карманов штанов.
Рома на секунду стушевался. В торговом зале повисла та самая вязкая пауза, какая бывает в школьных коридорах перед дракой на заднем дворе. По радио над кассами тихо бубнил вездесущий «Грибы – Тает лёд», но здесь, среди коробок с макаронами «Макфа» и пачек гречки, температура упала ниже нуля.
– Да ладно тебе, Вить, чё ты сразу начинаешь? – Рома попытался натянуть привычную вальяжную лыбу, но плечи его заметно напряглись. – Работаем же. Я просто с Алёнкой поздоровался.
– Вот и здог’овайся на складе с накладными, – сухо отрезал Витя, делая еще шаг. Он встал аккурат между мной и Ромой, закрыв мерчендайзеру обзор своей широкой спиной. – А у нас г’аботы дохег’а. Юг’ий Сег’геич спит и видит, кому бы штраф выписать. Так что давай, шуруй к своим сокам.
Анисим за спиной Вити хмыкнул, крутя в руке кулинарные щипцы, и выразительно посмотрел в потолок. В его глазах читалось веселое одобрение: своих в беде не бросаем, даже если этот «свой» просто заревновал девчонку, на которую формально не имел никаких прав.
Рома бросил на меня быстрый, чуть растерянный взгляд.
– Алён, ну так я напишу тебе в ВК? – не сдавался он, явно пытаясь сохранить лицо перед тем, как отступить.
Я открыла рот, чтобы ответить, но Витя не дал мне сказать ни слова. Он чуть повернул голову назад, мазнув по мне колючим, потемневшим взглядом, и процедил уже мне:
– А ты чё г’от г’азинула? Иди к Болдусе, она там кефиг’ одиннадцатый год ждет, паллетг’азбивать некому.
Внутри меня моментально полыхнуло. Мой дурацкий, вспыльчивый характер, из-за которого я вечно собачилась с покупателями и админами, дал о себе знать со скоростью спички, брошенной в бензин.
– Слышь, бригадир районный, – вскинулась я, упирая руки в бока и делая шаг прямо на него. – Ты кем себя возомнил вообще? Я сама разберусь, куда мне идти и с кем разговаривать. Ром, напиши, договоримся!
Сказала назло. Чисто чтобы сбить с него эту самоуверенную спесь, эту собственническую мину, от которой сердце почему-то колотилось где-то в районе горла, мешая нормально дышать.
Рома понятливо кивнул, подхватил свою рохлю с коробками и поспешил скрыться за стеллажами с чаем.
Витя остался стоять на месте. Анисим, почуяв, что сейчас начнется спектакль не для лишних глаз, тихо свистнул и растворился в сторону кулинарии.
Мы остались одни в узком проходе. Запах пыльного картона, дешевого молотого кофе и его парфюма — тяжелого, древесного, смешанного с табаком от крепких сигарет.
– Напишет он, – тихо, почти неслышно пробормотал Витя, глядя на меня сверху вниз. Его темные зрачки были расширены, а челюсти сжаты так, что на щеках ходили желваки. – Ты совсем дэг’евянная, мелкая? Он же просто подкатывает, чтобы тебя потом по району покатать и высадить.
– А тебе какая разница? – выпалила я, задирая подбородок. Я стояла так близко, что чувствовала тепло, исходившее от его куртки. – Ты мне кто? Папа? Брат? Или, может, парень мой? Напомнить, кто тебя дома ждет в твоей однушке на Комсомольской?
Это был удар под дых. Низкий, запрещенный, но самый действенный.
Витя замер. Выражение его лица на мгновение дрогнуло, сменившись на что-то растерянное и темное. Он медленно выдохнул через нос.
– Дэг’янь ты, Алёнка, – глухо сказал он. – Язык как помело.
Он развернулся и быстро зашагал в глубь магазина, оставив меня одну посреди стеллажей с крупами.
Руки предательски дрожали. Я сунула их в карманы форменного жилета, нащупав телефон. Экран старенького «Самсунга» зажегся: уведомление из «ВКонтакте». Писала Дашка — моя Рыжая, лучшая подруга, которая знала про эту трехлетнюю драму абсолютно всё.
*«Вы там живы? Жендос говорит, у вас проверка скоро. Придешь сегодня вечером? Мы пиццу заказали и видик скачали».*
Я быстро набрала дрожащими пальцами: *«Жива. Витя опять включил ревнивого альфа-самца из-за мерчика. Чуть не подрались. Вечером приду, сил моих нет».*
– Алёнушка! – из-за угла выплыла Марина Юрьевна. Наша пожилая звезда фасовочного прилавка, которая знала всё и про всех раньше, чем это происходило. Она поправила съехавшую шапочку и впилась в меня любопытным взглядом. – А чего это Витенька такой злой мимо пробежал? Аж дверь на склад ногой пнул. Вы опять с ним лаетесь? Ой, доиграетесь, девонька, искры ж летят, пожар устроит.
– Всё нормально, Марина Юрьевна, рабочие моменты, – натянуто улыбнулась я, мысленно проклиная ее привычку совать нос в чужие дела. – Макароны не туда поставили.
– Ага, макароны, – протянула она с прищуром. – Ты смотри, мать твоя узнает — не обрадуется. Марина-то мне говорила, что не пара он тебе. Взрослый, да и крученый какой-то, футболы эти его...
– Марина Юрьевна, у меня ценники не распечатаны! – перебила я и чуть ли не бегом рванула в подсобку.
В коридоре служебного входа вкусно пахло свежей выпечкой — Анисим уже вовсю колдовал над слойками. Возле дебаркадера стояла Света, лениво выдыхая сизый дым в приоткрытые железные ворота, за которыми серый сентябрь поливал асфальт мелкой водяной пылью.
– О, бунтарка пришла, – Света усмехнулась, протягивая мне недопитую банку «Флэша». – На, хлебни, а то пар из ушей валит. Катя уже напела мне, как Витёк Ромчика прессовал. Красиво?
– Бесит, – я сделала огромный глоток обжигающе кислого энергетика, чувствуя, как кофеин бьет по вискам. – Сил нет, Свет. Строит из себя хрен пойми кого. «Туда не ходи, с тем не стой». А сам? Третий год со своей мочалкой живет и ноет, как ему всё осточертело. Чего он ко мне лезет?
Света затянулась ментолом, щуря подведенные черным глаза.
– А ты дура, Алёнка, хоть и бойкая, – спокойно сказала она, стряхивая пепел в баночку из-под консервов. – Мужику тридцатник. Запутался он по уши. Там привычка, быт, а на тебя он смотрит — у него крышу рвет. Ты же молодая, острая, красивая. Он ревнует так, что аж зубы крошатся. Ты видела его рожу, когда Ромка тебе улыбался? Он его в этот поддон с соками закатать готов был.
– Да плевать мне, – соврала я, глядя на дождь. – Пусть сначала со своей жизнью разберется.
– Ну-ну, – хмыкнула Света. – Рассказывай сказки. Сама три года на него слюни пускаешь.
Я ничего не ответила, потому что возразить было нечего.
День потек своим чередом — муторный, тяжелый, бесконечный. Ближе к четырем часам Сергей Михайлович, наш директор, устроил разнос на планерке из-за просрочки в колбасном отделе, и Юрий Сергеевич еще два часа бегал по залу как ошпаренный, раздавая всем на орехи. Меня чудом не упекли на кассу — помогла Катя-Болдуся, заступившись перед админом:
– Юрочка, не трогай девку, мы с ней списание молока делаем, тут завал!
К восьми вечера торговый зал почти опустел. За окнами окончательно стемнело, зажглись тусклые желтые фонари, отражаясь в черных лужах. Из магнитолы у кассы доносился меланхоличный трек Скриптонита, нагоняя какую-то щемящую осеннюю тоску, так свойственную этому семнадцатому году.
– Алён, метнись на дальний склад, – крикнул мне из-за угла Юрий Сергеевич, щелкая кнопками терминала. – Там паллет с соусами привезли, найди майонез по акции, в зале полка пустая.
– Ладно, – вздохнула я, потирая ноющие плечи.
Дальний склад был самым тихим и неуютным местом в магазине. Высокие железные стеллажи до самого потолка, заставленные коробками, тусклые лампы дневного света, одна из которых противно мигала, и запах сырого бетона. Здесь почти всегда было холодно.
Я пролезла между двумя штабелями с минералкой, выискивая нужную маркировку.
– Четвёртая полка снизу, – раздался сзади знакомый, низкий голос.
Я вздрогнула и резко обернулась.
Витя стоял у входа в ряд, привалившись плечом к металлической балке. Куртку он уже снял, оставшись в черной футболке, обтягивающей крепкие плечи. На костяшках правой руки темнела свежая ссадина — видимо, опять помогал разгружать тяжелые ящики или сорвал на каком-то поддоне. В полумраке его фигура казалась огромной.
– Напугал, дурак, – выдохнула я, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то в пятки. – Чего подкрадываешься?
– Не подкг’адываюсь. Помочь пг’ишел, – он шагнул ко мне. Медленно, не торопясь. – Сама не достанешь, ты же у нас полутог’аметг’овая.
– Метр шестьдесят пять! – огрызнулась я по привычке, но отступать было некуда: за спиной высилась глухая стена из коробок. – И без тебя справлюсь. Уйди с дороги.
Витя не ушел. Он подошел вплотную, так, что между нами осталось едва ли полшага. Мигающая лампа над головой издала треск и на секунду погасла, погрузив проход в густую синеву вечера, прежде чем снова зажечься мертвенно-белым светом.
– Не уйду, – тихо сказал он. Картавость сейчас звучала мягко, почти интимно.
Он протянул руку вверх, легко подцепил пальцами тяжелую коробку с майонезом, которую я бы точно тягала с матом, и опустил ее на соседний ящик. Но не отодвинулся. Наоборот, уперся обеими руками в полки по бокам от меня, заперев меня в кольцо.
Воздух моментально кончился.
– Вить, отойди, – мой голос предательски дрогнул, потеряв всю боевую спесь. – Кто-нибудь зайдет.
– Не зайдет. Юг’а чай пьет, остальные в зале, – он смотрел прямо мне в глаза. Так близко я не видела его никогда. Темные крапинки на радужке, маленькая родинка у виска, след от давней подростковой драки на брови. От него пахло мятой и табаком. – Ты пг’авда с этим клоуном собиг’алась вечег’ом гулять?
Я сглотнула, чувствуя, как щеки заливает горячая краска.
– А если правда? Какое тебе дело, Вить? Ты сам-то понимаешь, что делаешь?
– Не понимаю, – честно, хрипло признался он, качнув головой. Его взгляд опустился на мои губы, и у меня перехватило дыхание. – Тг’и года, Алён. Тг’и года смотг’ю на тебя и думаю: мелкая, языкастая, бесячая... А потом этот чепушила к тебе г’уки тянет, и у меня планку сг’ывает. Понимаешь?
– Не понимаю, – прошептала я, но в этом шепоте не было сопротивления. Тело не слушалось. Руки сами собой уперлись в его грудь — не оттолкнуть, а просто почувствовать бешеный, неровный стук его сердца под черной тканью футболки. – У тебя девушка есть. Ты с ней живешь.
– Сг’ать я хотел на то, с кем я живу, – выдохнул он прямо мне в губы.
Это было сказано грубо, неправильно, не так, как пишут в красивых пабликах со стихами, но это было так по-настоящему, что внутри всё сжалось в тугой узел.
Витя подался вперед.
Его ладонь — горячая, мозолистая, шершавая — легла мне на шею, обжигая пальцами кожу под воротником жилета, и он притянул меня к себе.
Поцелуй не был нежным. В нем было слишком много накопленной за эти три года злости, ревности, усталости от вранья самому себе и взаимного притяжения, с которым мы оба больше не могли бороться. Его губы были обветренными, настойчивыми, он целовал так, будто отбирал свое, не оставляя мне шанса на отступление.
Я тихо всхлипнула в этот поцелуй, зажмурилась и вцепилась пальцами в его футболку, комкая ткань. Земля окончательно ушла из-под ног. Весь этот дурацкий «Магнит», желтые ценники, запах склада, шум дождя за стеной — всё перестало существовать. Был только этот безумный, горьковато-сладкий привкус ментола, тепло его тела и тяжелая рука, скользнувшая мне на талию, прижимая еще плотнее.
Он оторвался от моих губ всего на сантиметр, тяжело дыша. Его лоб уперся в мой.
– Ну и кто тут дэг’евянная? – хрипло усмехнулся он, но в его глазах больше не было наглости. Там была неприкрытая, пугающая нежность, которую он никогда никому в этом магазине не показывал.
– Ты придурок, Витя, – выдохнула я, не открывая глаз, потому что боялась, что если посмотрю — он исчезнет, как морок. – Конченый придурок.
– Знаю, – согласился он и снова коснулся моих губ — на этот раз коротко, бережно, почти невесомо, будто проверяя, не сломаюсь ли.
В глубине коридора громко хлопнула железная дверь дебаркадера, и раздался раскатистый бас Сергея Михайловича:
– Юра! Где отчёт по списанию за прошлую неделю?!
Звук отрезвил нас обоих, как ушат ледяной воды.
Витя резко отстранился, убирая руки. В полумраке склада его лицо снова приобрело привычное, непроницаемое выражение, но дыхание всё еще сбивалось, а темные глаза лихорадочно блестели.
– Бег’и майонез, – негромко бросил он, подхватывая коробку и всучивая ее мне в руки, чтобы занять мои дрожащие пальцы. – В зал иди. Я чег’ез паг’у минут выйду.
Я прижала картон к груди, глядя на него снизу вверх. Губы горели так, будто я обожглась горячим чаем.
– И че дальше? – тихо спросила я, замирая у выхода из прохода.
Витя посмотрел на меня. На секунду в его взгляде мелькнула тень той неразрешимой, сложной взрослой жизни, которая ждала его за пределами этих стен: съемная квартира, чужая девушка, чемоданы, разговоры, которые ему только предстояло провести.
– Дальше я г’азбег’усь, – твердо сказал он, и картавая буква «р» прозвучала неожиданно уверенно. – Ты только с этим больше не стой. Поняла меня?
Я ничего не ответила, лишь развернулась и почти выбежала в торговый зал.
У касс пищали сканеры, Света пробивала какому-то мужику пачку «Винстона», а из колонок доносилось бодрое радио. Обычный вечер вторника 2017 года. Никто вокруг не знал, что только что там, за штабелями с крупой и коробками майонеза, рухнул трехлетний карточный домик, в котором мы оба так старательно прятались.
В кармане завибрировал телефон. Я достала его, прислонившись к витрине с шоколадками.
*«Алён, ну чё, ты едешь? Мы уже вторую серию включили, Женя за пивом пошел»,* — писала Дашка.
Я коснулась пальцами горящих губ, посмотрела на служебную дверь, из которой неторопливо, пряча руки в карманы штанов с лампасами, выходил Витя, и набрала ответ:
*«Еду, Рыжая. Еду. Ты не поверишь, что сейчас было».*