Лед и пламя

Лёд и пламя: Раздевалка Саша поднялся, потянув Пейтона за собой, и их мокрые тела блестели в полумраке душевой, как две статуи, высеченные из одного камня, но из разных пород — один из гранита, другой из мрамора. Он провёл ладонью по спине Пейтона, собирая воду, и его пальцы оставляли дорожки, как на песке после прилива. — Ужин, — повторил он, и это слово прозвучало как обещание, как клятва. — Но сначала — я хочу увидеть тебя в нормальном свете. Не в этом жёлтом, дрожащем. Пейтон хмыкнул, но его глаза уже искали свои вещи — брошенные в углу, переплетённые с вещами Саши, как будто сама судьба решила, что они должны быть вместе. Он натянул футболку, и Саша заметил, как ткань прилипает к его груди, обрисовывая каждый мускул. — Ты смотришь, — сказал Пейтон, не оборачиваясь. — Всегда, — ответил Саша, и его голос был низким, как гул стадиона за минуту до решающего гола. Они вышли из раздевалки, и ночной воздух ударил в лицо — прохладный, чистый, пахнущий мокрым асфальтом и хвоей. Саша не отпускал его руку, и Пейтон чувствовал, как тепло их сплетённых пальцев противостоит холоду улицы. Он засунул свободную руку в карман, но Саша остановился, повернул его к себе и поцеловал — медленно, глубоко, как будто проверяя, что Пейтон всё ещё его. — У меня в номере есть виски, — сказал Саша, отрываясь от его губ. — И огромная кровать. И я не намерен спать один. Пейтон усмехнулся, но его щёки покраснели — от холода или от чего-то другого, Саша не уточнял. Он просто потянул его вперёд, к светящейся вывеске отеля, и их шаги сливались в один ритм, как удары сердца. В номере было тепло, и Пейтон сбросил куртку, чувствуя, как Саша прижимается к нему сзади, обнимает за талию, утыкается носом в шею. — Я хочу слышать, как ты дышишь, — прошептал Саша, и его дыхание щекотало кожу. — Когда я буду внутри тебя. Когда ты будешь кончать. Снова и снова. Пейтон повернулся, и его губы нашли губы Саши, а руки уже скользили под его футболку, ощущая разгорячённую кожу. Он толкнул Сашу назад, к кровати, и тот упал, смеясь, но глаза его были серьёзными — как у хищника, который нашёл добычу, но не собирается отпускать её. — Ты хочешь быть сверху? — спросил Саша, лениво приподнимаясь на локтях. — Я хочу быть тем, кто решает, — ответил Пейтон, и его голос дрогнул, но он не отвёл взгляда. — И я хочу, чтобы ты запомнил эту ночь. Саша медленно расстегнул свою рубашку, и Пейтон смотрел, как обнажается его тело — узкие бёдра, рельеф мышц, шрам на ребре, который Саша когда-то показал ему со словами «это было до тебя». Пейтон наклонился, коснулся губами этого шрама, и Саша вздрогнул. — Не останавливайся, — выдохнул он. И Пейтон не остановился. Он двигался вниз, целуя кожу, слыша, как дыхание Саши становится всё более рваным, как его пальцы впиваются в простыни. И когда Пейтон сомкнул губы на его члене, Саша выгнулся, застонал, и его голос был полон такой грубой, неподдельной страсти, что Пейтон почувствовал, как его собственное желание вспыхивает с новой силой. — Хватит, — прошептал Саша, притягивая его к себе. — Хватит. Я хочу быть в тебе. Сейчас. Он перевернул Пейтона, прижал его плечи к матрасу, и Пейтон увидел, как в глазах Саши плещется огонь — тот же, что был в душевой, но теперь — неутолимый.