химия опьянения
Круги на стоячей воде
Возвращение домой всегда напоминало Хуа Чену погружение в другую реальность — настолько чистую и хрупкую, что к ней было страшно прикасаться немытыми руками.
Ночью, переступив порог квартиры, он замер в прихожей, боясь сделать лишний вдох. В нос ударил тонкий, едва уловимый аромат жасминового мыла и сухих трав — запах, принадлежавший исключительно Се Ляню. Хуа Чен тогда стянул промокшую обувь с предельной осторожностью, не зажигая верхнего света, прошел в ванную на цыпочках, вычистил зубы до боли в деснах и смыл с себя ледяной водой ядовитую вонь переулка и дешевого алкоголя.
И лишь когда он убедился, что от него не пахнет ни улицей, ни его собственной слабостью, он тихо скользнул в спальню. Се Лянь спал, свернувшись калачиком на своей половине кровати, зарывшись носом в белый пододеяльник. Хуа Чен не посмел лечь рядом. Он просто опустился на колени прямо на ворсистый ковер у изголовья и долго, не моргая, смотрел на мерное движение чужих ресниц, чувствуя, как внутри медленно, по капле остывает выжигавший его яд.
Но утро смыло ночную меланхолию, вернув миру его резкие, безжалостные очертания.
К полудню Хуа Чен уже находился на верхнем этаже башни «Призрачный город» — исполинского монолита из черного стекла и стали, доминирующего над деловым центром мегаполиса. Здесь, в его личном кабинете, не было места сомнениям. Панорамные окна во всю стену открывали вид на раскинувшийся внизу серый город, умытый вчерашним дождем.
Хуа Чен стоял спиной к тяжелым дубовым дверям, глядя на бесконечный поток машин далеко внизу. На нем был безупречно отглаженный темно-алый костюм, подчеркивавший разворот широких плеч, белоснежная сорочка с расстегнутой верхней пуговицей и неизменная тонкая серебряная цепочка. Единственный темный глаз был холоден и остр, как скальпель. На бледном лице застыло привычное выражение ледяного высокомерия и глухого, непреходящего недовольства окружающим миром.
О вчерашней позорной катастрофе напоминала лишь слабая, тупая пульсация в висках — расплата за коктейли из абсента.
Дверь кабинета бесшумно приоткрылась. Ни стука, ни предупреждения от секретаря на ресепшене. В это здание никто не мог войти без тройного уровня допуска, но тот, кто переступил порог, передвигался подобно призраку, для которого не существовало электронных замков.
Хуа Чен не обернулся. Он лишь поморщился, почувствовав, как легкий сквозняк принес с собой запах сырости и залежалой ткани.
– Ты снова не пользуешься звонком, Черновод, – сухо бросил Хуа Чен в стекло. – Моя охрана однажды переломает тебе ребра. Просто для профилактики.
– Твоя охрана спит на ходу, – раздался из глубины кабинета монотонный, бесстрастный голос. – А звонок у тебя слишком громкий. Он раздражает.
Хуа Чен медленно развернулся на каблуках.
Хэ Сюань выглядел в этом святилище роскоши абсолютно чужеродным элементом. Та же безразмерная черная куртка, поношенные темные джинсы, бледное до синевы лицо и темные круги под глазами, делавшие его похожим на человека, который не спал последние несколько столетий. Он скромно стоял у самого входа, спрятав руки в глубокие карманы, и осматривал коллекцию антикварного холодного оружия на стенах кабинета с таким видом, словно оценивал, за сколько это можно сдать в ближайший ломбард.
– Что тебе нужно? – Хуа Чен подошел к массивному столу из черного мрамора и небрежно оперся о него бедром. – Если ты пришел за деньгами, то финансовый отдел на третьем этаже. Назовешь номер счета, получишь свой транш.
– Я знаю, где твой финансовый отдел, – ответил Хэ Сюань, не сдвинувшись с места ни на сантиметр. – Но я пришел не за этим.
Он вытащил правую руку из кармана. На его бледной, почти бескровной ладони блеснула серебряная вещица — маленькая бабочка тончайшей ювелирной работы, инкрустированная крошечными осколками граната. Запонка.
Хуа Чен инстинктивно скосил взгляд на свои манжеты. Левая была пуста.
– Выпала в переулке, когда ты пытался доказать асфальту законы гравитации, – ровно произнес Хэ Сюань. – Хотел выкинуть, но вспомнил, что это подарок твоего принца. Ты бы снес полгорода, если бы потерял ее окончательно.
В единственном глазу Хуа Чена на мгновение промелькнуло нечто острое, смесь раздражения и запоздалого испуга, но он тут же взял себя в руки. Лицо снова превратилось в каменную маску надменного превосходства.
– Положи на стол, – процедил он.
Хэ Сюань молча пересек кабинет. Его шаги были совершенно неслышными, подошвы дешевых кроссовок не издавали ни звука на полированном паркете. Он аккуратно опустил серебряную бабочку на полированный мрамор, но отходить назад не стал. Вместо этого он с абсолютной невозмутимостью опустился в глубокое кожаное кресло для посетителей, в котором обычно сидели министры и главы корпораций, и уставился на Хуа Чена тяжелым, немигающим взглядом.
– Ты всё еще здесь? – приподнял бровь Хуа Чен, скрестив руки на груди.
– Я голоден, – сообщил Хэ Сюань так просто, будто это объясняло всё на свете. – Ты обещал компенсировать мне вчерашний вечер.
– Я оплатил тебе десять тарелок лапши, неблагодарная ты скотина, – с ядовитой усмешкой напомнил хозяин кабинета.
– Это был аванс за спасение твоей репутации, – Хэ Сюань даже бровью не повел. – А за то, что мне пришлось выслушивать твои любовные стенания и философские трактаты, полагается полноценный обед. Приличный. Не из забегаловки.
Хуа Чен скрипнул зубами, но в глубине души почувствовал странное облегчение. Хэ Сюань не пытался давить на вчерашнее. Он не задавал идиотских вопросов, не строил сочувственных гримас и не напоминал о том, как пьяный в хлам криминальный авторитет рыдал ему в плечо о своей недостойности. Для Хэ Сюэня мир измерялся простыми категориями: долги, еда, тишина. И эта эмоциональная глухота сейчас была лучшим лекарством.
Хуа Чен нажал кнопку селектора на столе.
– Инь Юй.
– Да, господин Хуа? – мгновенно отозвался динамик голосом предельно замученного секретаря.
– Закажи в ресторанном комплексе внизу всё мясное меню. В тройном объеме. И пусть принесут сюда через двадцать минут. Если опоздают — уволю шеф-повара.
– Будет сделано, господин.
Хуа Чен отпустил кнопку и перевел тяжелый взгляд на гостя. Хэ Сюань в кресле сидел прямо, скромно сложив руки на коленях, ничем не выдавая торжества. Серьезный, серый, непроницаемый.
– Доволен? – хмыкнул Хуа Чен, обойдя стол и садясь в свое кресло.
– Вполне, – отозвался Хэ Сюань. – А теперь расскажи, почему ты вчера сорвался. На самом деле.
Атмосфера в кабинете мгновенно остыла на несколько градусов. Хуа Чен прищурился, и в его взгляде зажглись опасные, багровые отблески. Пальцы с тяжелыми перстнями барабанили по подлокотнику.
– Ты переходишь границы, Черновод. Я не нанимал тебя личным психотерапевтом.
– Мне плевать на твою психику, – спокойно парировал Хэ Сюань, глядя прямо перед собой. – Но ты мой главный источник ресурсов. Если ты слетишь с катушек и натворишь глупостей, мои планы пойдут ко дну. Ты вчера нес чушь про то, что надо бросаться на глубину. Про пепел, про то, что сомнения — для трусов. Ты выглядел как человек, готовый покончить с собой самым зрелищным способом.
Хуа Чен издал короткий, резкий смешок, полный нескрываемой горечи. Он откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу.
– Глупости, говоришь? – Его лицо снова перекосило от того самого внутреннего шторма, который он так старательно прятал за маской превосходства. – Ты слишком мелко плаваешь, Хэ Сюань. Твой горизонт — это твоя застарелая обида на семью Ши. Ты живешь как крот: роешь землю, считаешь чужие грехи, собираешь компромат и думаешь, что день, когда ты уничтожишь Ши Уду, станет для тебя триумфом.
Хэ Сюань не пошевелился, но челюсти его сжались так, что на скулах вздулись желваки. Упоминание имени заклятого врага всегда отзывалось в нем ледяным спазмом.
– Не лезь в мои дела, Сань Лан, – глухо произнес он.
– А я полезу! – в голосе Хуа Чена прорезалась знакомая менторская ярость. Он подался вперед, впиваясь взглядом в собеседника. – Потому что ты слеп! Ты думаешь, что держишь всё под контролем со своим серьезным, постным лицом. Ты боишься показать хоть капельку слабости, боишься привязаться к кому-то, шарахаешься от этого младшего Ши, как от чумы, хотя он таскается за тобой хвостом и заглядывает в рот!
Хэ Сюань медленно поднял глаза. В них не было гнева — там была темная, беспросветная пучина океана, в которой давно умерло всё живое.
– Цинсюань ничего не знает, – мертво произнес он. – И он здесь ни при чем.
– Он при чем, потому что ты на него смотришь! – отрезал Хуа Чен, повышая голос. – Я видел, как ты замираешь, когда он заходит в комнату. Ты презираешь себя за то, что этот солнечный идиот вызывает у тебя хоть какие-то эмоции, кроме жажды крови! И ты боишься. Боишься признать, что если уничтожишь его брата, то сломаешь хребет и ему тоже. И тогда ты останешься на своем дне один. Абсолютно один. Со своей идеальной, вылизанной местью и пустой тарелкой.
В кабинете повисла тяжелая, гулкая тишина. Казалось, за стеклом перестал шуметь город.
Хуа Чен тяжело дышал, раздавая эти жестокие, хирургически точные советы с видом судьи, знающего все законы вселенной. Его вечно недовольное лицо пылало праведным гневом. Он ненавидел чужую половинчатость, ненавидел, когда люди прятались от собственных чувств, потому что сам он сгорал заживо каждый божий день — и считал этот пожар единственной формой истинного существования.
Хэ Сюань долго молчал. Он не отводил взгляда, не пытался спорить или оправдываться. Его скромная, почти сгорбленная поза оставалась неизменной.
– Ты закончил читать мне мораль? – наконец тихо спросил он.
– Я говорю то, что ты обязан услышать, – холодно бросил Хуа Чен, возвращая себе привычную надменность. – Пока ты не натворил того, о чем будешь жалеть вечность. Хочешь гореть — гори ради того, кого любишь, а не ради тех, кого ненавидишь. Месть не греет, Черновод. Она только жрет изнутри.
– Какая ирония, – Хэ Сюань чуть заметно наклонил голову набок. – Человек, который построил империю на костях своих обидчиков, теперь учит меня всепрощению.
– Я построил империю не ради мести, – ледяным тоном отчеканил Хуа Чен. – Я построил ее, чтобы ни одна тварь в этом мире больше не посмела посмотреть на Се Ляня сверху вниз. Чтобы у него было всё, чего он заслуживает. У меня есть цель, ради которой стоит жить и умирать. А у тебя? Что останется от тебя, когда Ши Уду перестанет дышать?
Вопрос повис в воздухе ядовитой стрелой. Хэ Сюань не ответил. На его бледных губах не дрогнул ни один мускул.
В этот момент дверь кабинета мягко стукнула, и двое официантов в безупречных белых перчатках вкатили на серебряных тележках огромные подносы, источавшие одуряющий аромат запеченной утки по-пекински, пряных свиных ребрышек в медовой глазури, томленой говядины и парового риса.
Официанты двигались с поклонами, быстро расставляя блюда на приставном столике перед Хэ Сюанем, и спешно ретировались, не смея поднять глаз на хозяина кабинета.
Запах дорогой, изысканной еды мгновенно заполнил стерильное пространство кабинета.
Хэ Сюань молча взял деревянные палочки. Его лицо снова приобрело то самое сосредоточенно-серьезное выражение, с которым он обычно решал судьбы людей или поглощал калории. Он не стал продолжать спор. Он просто принялся за еду — методично, безжалостно и с прежней пугающей скоростью.
Хуа Чен наблюдал за этим зрелищем с выражением глубокого, эстетического отвращения на лице.
– Ты неисправим, – процедил он, доставая из кармана серебряную зажигалку и щелкая крышкой. – Я говорю о вечности, а ты думаешь о свинине.
Хэ Сюань проглотил увесистый кусок утки, промокнул рот льняной салфеткой и посмотрел на Хуа Чена совершенно трезвым, пугающе ясным взглядом.
– Ты говоришь о вечности, потому что твой принц жив, свободен и ждет тебя дома, – произнес Хэ Сюань без тени злобы, абсолютно ровно. – Ты можешь позволить себе гореть, Сань Лан. У тебя есть куда возвращаться. Твой огонь освещает тебе путь. А мой огонь давно погас в той камере, где сгнила моя семья. Всё, что у меня осталось — это холодная вода. И если я впущу в нее хоть каплю тепла, я просто растаю и исчезну.
Он положил палочки на край тарелки и впервые за всё время подался чуть вперед, заглядывая в единственный глаз собеседника.
– Ты вчера спрашивал меня, чувствую ли я хоть что-то. Я чувствую. Я помню каждую минуту их смертей. Каждое слово, каждую копейку, которую у меня отобрали. И я не остановлюсь. Даже если этот солнечный дурак Цинсюань возненавидит меня до конца времен. Даже если я сдохну на следующий день после того, как сломаю шею его брату. Это мой выбор. Такой же, как твой выбор — ползать на коленях у кровати Се Ляня и бояться вздохнуть рядом с ним.
Хуа Чен замер с зажигалкой в руке. Огонек вспыхнул и погас, когда он сжал пальцы.
На мгновение маски обоих треснули окончательно. Они сидели друг напротив друга — два монстра, порожденных жестокостью этого мира. Один выбрал путь слепого, фанатичного обожания, готовый сжечь вселенную ради одной-единственной улыбки; второй выбрал путь ледяного возмездия, готовый заморозить собственное сердце, лишь бы восстановить поруганную справедливость. Они были противоположностями во всем, но понимали друг друга так, как не мог понять ни один праведник на земле.
– Значит, оба разобьемся, – негромко, без прежней спеси констатировал Хуа Чен.
– Возможно, – согласился Хэ Сюань, снова берясь за палочки и подтягивая к себе блюдо с говядиной. – Но ты хотя бы разобьешься счастливым. А я — сытым.
Хуа Чен не удержался: уголок его губ дрогнул, и он негромко рассмеялся — на этот раз искренне, без яда. Напряжение, давившее на виски, окончательно отпустило.
– Пошел ты, Черновод.
– После обеда, – невозмутимо отозвался тот, отправляя в рот очередную порцию. – И налей чаю. Только нормального, а не той полыни, которую ты вчера хлебал.
Хуа Чен покачал головой, но поднялся с места, подошел к столику с чайным набором и включил стеклянный чайник. В тишине кабинета мягко зашумела вода.
– Се Лянь сегодня готовит ужин, – вдруг произнес Хуа Чен, глядя, как прозрачные пузырьки поднимаются со дна чайника. Его голос снова смягчился, утратив привычную сталь. – Он написал полчаса назад. Сказал, что нашел новый рецепт супа.
Хэ Сюань замер с набитым ртом. Даже его мертвенно-серьезное лицо на мгновение дрогнуло, выразив нечто отдаленно напоминающее тихий ужас. Он слишком хорошо знал кулинарные таланты Се Ляня — легенды об этом биологическом оружии ходили по всему городу.
– Я могу выписать тебе со склада антидоты широкого спектра, – медленно прожевав, предложил Хэ Сюань. – Бесплатно. В счет компенсации за лапшу.
– Оставь себе, – усмехнулся Хуа Чен, насыпая в фарфоровый заварник дорогие листья зеленого чая. Его лицо снова озарила та самая мягкая, абсолютно безумная нежность, ради которой он жил. – Я съем всё до последней капли. Даже если это будет чистый стрихнин.
– Ты безнадежен, – вздохнул Хэ Сюань, возвращаясь к утке.
– Я верен, – поправил его Хуа Чен, ставя перед гостем дымящуюся пиалу со светлым настоем. – Это разные вещи, Черновод. Когда-нибудь ты поймешь разницу.
– Надеюсь, нет, – Хэ Сюань подул на горячий чай. – От верности слишком много проблем. И желудок портится.
Хуа Чен вернулся на свое место и взял со стола серебряную запонку в виде бабочки. Холодный металл приятно холодил кожу, напоминая о тепле, которое ждало его дома. Он аккуратно вставил ее в манжету, защелкнул замочек и посмотрел в окно.
Небо над городом наконец прояснилось, и сквозь рваные серые тучи пробился первый луч бледного осеннего солнца, расчертив пол кабинета длинной золотой полосой. Шторм утих. Надолго ли — никто из них не знал, но пока солнце держалось за горизонт, они оба продолжали свой путь: один — сквозь бушующее пламя, второй — сквозь мертвый лед.