Изменение мира
Клеймо на фарфоре
Зрелище, надо признать, вышло знатное.
Держать миллионы тонн бешеной океанской воды одними лишь руками мертвецов — на такое в Поднебесной не всякий верховный дух отважился бы. Черноволосый сопляк стоял на раскалывающемся утесе, как вбитый в скалу железный лом, и в его грозовых глазах не дрогнуло ни единого огонька сомнения. Тьма клубилась за его спиной живым саваном, кости трещали, гиганты рассыпались в пыль, но он не отступил ни на шаг. Сила в нем была настоящая, дикая, выкованная в бездне. Я люблю драку, люблю дерзость и всегда уважал тех, кто готов зубами рвать неизбежность.
Но было кое-что, от чего у меня под белым шелковым топом шерсть встала дыбом, а пальцы сами собой сжались в кулаки так, что затрещали черные кожаные напульсники.
Взгляд.
То, как этот Теневой Монарх смотрел на моего мужа.
Сон Джинву пялился на Юки не просто с признательностью спасенного смертного. В этих серых, налитых могильным холодом глазах тлело нечто куда более опасное: голодный, собственнический интерес хищника, нашедшего равного себе зверя. А когда Юки — мой дракон, моя личная жемчужина, ради которой я когда-то разносил в щепки Нефритовый чертог, — подошел вплотную и коснулся своими прохладными фарфоровыми пальцами плеча этого мальчишки... внутри меня глухо зарычал древний обезьяний царь.
«Ты доказал свое право на этот мир, Сон Джинву», — звенел в моих ушах бархатный голос Юки.
Право на мир? Да пусть этот чернявый правитель хоть на пупе извернется, спасая своих смертных муравьев! Но прикасаться к моему дракону, жадно пожирать взглядом его тонкую шею, его черно-золотые шелка и серебристые шрамы — этого я не спущу ни богу, ни монарху, ни самому владыке преисподней.
– Налюбовался? – прорычал я сквозь зубы, даже не пытаясь скрыть дикую, вибрирующую в груди ревность.
Я не стал дожидаться, пока они обменяются еще парой многозначительных полуулыбок. Взмахнув рукой, я разорвал пространство над обрывом мыса Хомигот. Мой золотой хвост хлестнул по ветру, отсекая соленые морские брызги, а мускулистая рука мертвой хваткой вцепилась в тонкую талию Юки, вздергивая его в воздух.
Джинву лишь проводил нас тяжелым, понимающим взглядом исподлобья, но я уже не смотрел на него.
Один рывок сквозь разорванные грани миров — и соленый ветер Японского моря сменился густым, прогретым солнцем воздухом горы Инвансан.
Золотой купол моего барьера на мгновение расступился, пропуская нас внутрь, и с глухим колокольным гулом сомкнулся обратно. Здесь, на заросшей вековыми кривыми соснами вершине, стояла мертвая, нерушимая тишина. Пахло нагретым гранитом, хвоей, размятыми дикими персиками и тем самым тонким, едва уловимым морозным дыханием небесной лазури, которое сводило меня с ума последние две тысячи лет.
Я даже не дал Юки встать на ноги.
Едва пространство выровнялось под деревянным навесом древнего святилища, я с размаху прижал его спиной к массивному, почерневшему от времени опорному столбу пагоды. Дерево жалобно скрипнуло, посыпалась труха и сухие сосновые иглы.
– Укун? – Юки изумленно моргнул, его лазурные глаза распахнулись шире, отражая золотое безумие, пляшущее в моих зрачках. Черные пряди растрепались от резкого перемещения, мазнув по точеным скулам. – Ты с ума сошел? Что за спешка?
– Спешка? – мой голос сорвался на низкий, утробный рык, от которого в радиусе мили замерли все лесные духи.
Я навис над ним всей своей громадой. Мой рост — добрых сто девяносто пять сантиметров чистых, литых мышц, выкованных в небесных печах Лао-цзы, — превращал его в пленника между моим раскаленным телом и шершавым бревном. Я уперся широкими ладонями в дерево по обе стороны от его головы, тяжело, прерывисто дыша прямо ему в лицо.
– Я видел, как ты на него смотрел, ящерка, – прошипел я, оскаливая острые белые клыки. – И видел, как этот смертный труп пожирал тебя глазами. Ты трогал его. Ты рассыпался перед ним в похвалах, словно он — величайшее сокровище под этим небом!
Юки замер на долю секунды, а затем на его безупречных, чуть припухших от морского ветра губах расплылась медленная, издевательски-довольная улыбка. Он даже не попытался оттолкнуть меня. Напротив, его тонкие руки в черно-золотых наручах плавно поднялись и легли мне на обнаженные плечи, поглаживая напряженные, каменные мышцы.
– Неужели Великий Мудрец, Равный Небу, гроза шестнадцати армий Нефритового Императора... ревнует меня к смертному мальчишке? – промурлыкал он голосом, в котором звенела чистейшая драконья отрава. – К парню, который всего лишь пытается не утонуть вместе со своей страной?
– Он не мальчишка, и ты это знаешь! – рявкнул я, теряя последние крохи терпения.
Его насмешливый тон сорвал во мне предохранители, державшиеся со времен нашего побега из Верхних Миров. Мой светлый пушистый хвост яростно хлестнул по воздуху, а затем, извиваясь, туго и властно обвил бедро Юки, вздергивая его ногу вверх и прижимая его таз вплотную к моему паху.
Сквозь тонкий шелк моих черных шаровар и его халата он не мог не почувствовать, как бешено пульсирует моя плоть, готовая разорвать любую преграду.
– Ты мой, Юки, – выдохнул я, и в моих янтарных глазах вспыхнуло чистое пламя первородного хаоса. – Слышишь меня? Только мой. Никакой Теневой Монарх, никакой владыка костей и праха не смеет даже думать о том, чтобы протянуть свои гнилые лапы к тому, что принадлежит Царю Обезьян!
– Докажи, – шепнул Юки, вызывающе приподнимая подбородок. В глубине его небесно-голубых глаз закружились лазурные водовороты первозданной драконьей силы. Он не боялся моего гнева. Он упивался им. Он жаждал его так же сильно, как я жаждал содрать с него эту спесь.
– Докажу, – прорычал я.
Я схватил его за подбородок сильными, мозолистыми пальцами, заставляя запрокинуть голову, и без всякой жалости впился зубами в его шею.
Не поцеловал. Укусил.
Мои клыки легко пробили фарфоровую, прохладную кожу прямо у основания ключицы, там, где заканчивался рваный серебристый след молнии Нефритового Императора. На язык брызнула горячая, терпкая, отдающая грозовым озоном и сладостью драконья кровь. Божественная амброзия, пьянящая сильнее тысячи кувшинов тысячелетнего небесного вина.
Юки судорожно выгнулся в моих руках.
Из его горла вырвался хриплый, сдавленный стон, в котором боль сплелась с темной, порочной судорогой экстаза. Его пальцы судорожно впились в мои обнаженные плечи, ногти прочертили красные полосы по моей бронзовой коже, но для бессмертного тела эти раны были лишь сладким уколом.
– Укун... ах! – выдохнул он, запрокидывая голову к почерневшим балкам крыши.
Его тело мелко задрожало. Раненая драконья суть внутри него встрепенулась, откликаясь на мою метку. Я не разжимал челюстей, слизывая языком капли золотисто-лазурной крови, оставляя на его ослепительно белой коже глубокий, багровый след от клыков — клеймо, которое не сойдет ни через день, ни через вечность. Клеймо, кричащее любому, кто осмелится взглянуть: *это создание принадлежит Сунь Укуну.*
– Ты мой дракон, – глухо рычал я ему в кровоточащую рану, обжигая кожу раскаленным дыханием. – Мой муж. Моя плоть.
Мои руки больше не знали мягкости.
Я вцепился в ворот его короткого черного кимоно. Дорогая шелковая ткань, расшитая золотыми чешуйками, затрещала и с оглушительным звуком лопнула под моими пальцами, разлетаясь в клочья. Черно-золотые наручи на его предплечьях я сдернул одним яростным движением, швырнув их на деревянный настил — металл с глухим, протяжным звоном покатился по доскам.
Следом полетел широкий пояс. Я рванул вниз его свободные шаровары, безжалостно сдирая остатки одежды, пока Юки не остался абсолютно нагим перед моим бешеным взором.
Великие боги, до чего же он был совершенен.
Высокий, с безупречно вылепленными мышцами атлета, с длинными сильными ногами и тонкой талией. Его бледная, сияющая в полумраке храма кожа казалась выточенной из цельного куска лунного нефрита. Татуировка черного дракона на его правой руке пульсировала лазурным огнем, словно живая тварь, а серебряные шрамы на спине и груди тускло светились, отвечая на жар моего присутствия. Он тяжело дышал, его фарфоровая грудь вздымалась, а на бледной шее алела оставленная мной метка, из которой лениво стекала рубиновая капля.
Я не стал медлить ни секунды.
Схватив края своего белого шелкового топа без рукавов, я одним движением разорвал его по швам и швырнул прочь, следом сбросив тяжелые черные напульсники. Черные штаны полетели на пол мгновением позже.
Мое стодевяностопятисантиметровое тело предстало перед ним во всей своей сокрушительной, первобытной мощи. Литые жгуты мышц на широкой груди и стальном прессе ходили ходуном, бронзовая смуглая кожа блестела от выступившего пота, две темные ритуальные метки на широком лбу пульсировали чистым золотом, а светлый пушистый хвост за спиной изгибался, рассекая воздух с тяжелым свистом.
Юки окинул меня затуманенным, потемневшим от вожделения взглядом. Вся его напускная надменность, все его древнее величие испарились без следа. Перед лицом моей ярости остался лишь дракон, признающий своего единственного повелителя.
– Иди сюда, – хрипло выдохнул он, сам потянувшись ко мне, притягивая меня за шею.
Я подхватил его под бедра, легко оторвав от пола, и в три широких шага дошел до широкого шелкового футона, брошенного прямо посреди святилища.
Я рухнул на него сверху всей своей тяжестью, вдавливая его лопатки в мягкую ткань. Древние доски пола застонали под нашим весом.
Мой рот накрыл его губы еще до того, как он успел сделать вдох.
Этот поцелуй был яростным, сокрушительным, полным звериной страсти, не знающей полутонов. Я целовал его так, словно хотел выжечь из его памяти самый образ того смертного Монарха, выжечь все эти волны, трещины в земле и надвигающийся конец света. Я кусал его губы до крови, смешивая ее со своей собственной слюной, мой язык хозяйничал в его рту властно и безраздельно, натыкаясь на острые драконьи клыки.
Юки застонал прямо мне в губы — громко, отчаянно, без тени стыда. Его длинные ноги мгновенно обвили мои бедра, прижимая меня к себе так крепко, что между нашими телами не осталось даже волоска.
Мой хвост, пушистый и горячий, скользнул по его внутренней стороне бедра, дразняще оплетая его пах, заставляя Юки судорожно выгибать спину и царапать ногтями мои широкие плечи.
– Ты... безумная... ревнивая обезьяна... – задыхаясь, шептал он между жадными укусами, запрокидывая голову, пока мои губы спускались по его горлу, к ключицам, к его мерно бьющемуся сердцу. – Думаешь, я мог променять тебя... на кого-то другого?
– Ты не посмеешь, – прорычал я, грубо сжимая его бедро широкой ладонью так, что на фарфоровой коже наверняка останутся синяки. – Твоя душа принадлежит мне со дня нашего восстания. Твое тело помнит только мое семя.
– Так возьми его! – сорвался на крик Юки, и в его лазурных глазах полыхнула слепящая синева. – Возьми, черт тебя дери, Укун! Сожги меня целиком!
Больше сдерживаться не было сил.
Я развел его ноги шире, уперев его колени себе в бока, и вошел в него одним тяжелым, сокрушительным толчком, заполнив его драконье естество до самого предела.
– А-а-ах! – Юки вскрикнул, его тело натянулось, как тетива божественного лука, пальцы судорожно вцепились в мои растрепанные пшеничные волосы.
Воздух в пагоде разорвало вспышкой чистой энергии. Мое бессмертное золотое пламя и его ледяная лазурная магия столкнулись, взметнувшись под потолок ревущим вихрем. Золотой барьер над вершиной Инвансана загудел, сдерживая рвущуюся наружу ударную волну.
Я не давал ему передышки. Мои бедра двигались с неумолимостью тектонического сдвига — глубоко, мощно, яростно вбивая его в шелковые подушки. Каждый мой толчок сотрясал его тело, выбивая из его легких рваные, захлебывающиеся стоны, эхом разносившиеся под сводами древнего храма. Мышцы моей спины перекатывались тугими канатами, покрываясь блестящей испариной, а хвост судорожно сжимался вокруг его талии, удерживая его на месте, не позволяя отстраниться ни на миллиметр.
Юки сходил с ума под моим напором. Его фарфоровая кожа покрылась алыми пятнами лихорадочного возбуждения, черные волосы разметались по темному шелку, словно пролитая тушь. Он стонал, выкрикивал мое имя, кусал воздух, а его бедра двигались мне навстречу с той же первобытной жаждой, которую не смогли охладить две тысячи лет небесных кар.
– Мой... – хрипел я ему в висок, сбиваясь с дыхания, чувствуя, как внутри разгорается ослепительное, нестерпимое солнце. – Мой дракон...
– Твой... только твой, Укун! – выгибаясь дугой, кричал Юки, и лазурные искры срывались с его ресниц.
Кульминация накрыла нас, как взрыв звезды.
Я впечатался в него в последний раз, до хруста в суставах, изливая раскаленное бессмертное золото в самую глубину его существа. Юки забился в моих руках в долгой, мучительной судороге оргазма, его внутренние мышцы сжались вокруг меня стальным капканом, а из груди вырвался высокий, протяжный стон, перешедший в счастливый хрип.
Храм содрогнулся. Золотые письмена на куполе ослепительно вспыхнули и медленно погасли.
Тишина опустилась на вершину горы, густая и тяжелая, нарушаемая лишь нашим прерывистым, хриплым дыханием.
Я не стал выходить из него сразу. Обессиленно опустившись на его грудь, я уткнулся лбом с двумя метками в изгиб его шеи, прямо рядом с оставленным мной багровым укусом. Мой светлый хвост устало и нежно обвился вокруг его лодыжки.
Юки тяжело дышал, его сердце колотилось о мои ребра, как пойманная птица. Его тонкие, дрожащие пальцы медленно поднялись и бережно зарылись в мои растрепанные пшеничные волосы, поглаживая затылок.
– Успокоился, бешеная обезьяна? – едва слышно прошептал он, и в его голосе не было ни капли злости — лишь бесконечная, уставшая нежность.
– Успокоился, – глухо отозвался я, прижимаясь губами к его влажной, горячей ключице. – Пока что.
Юки тихо, хрипло рассмеялся, обнимая меня за широкие плечи:
– Глупый. Сон Джинву всего лишь человек, пусть и с армией мертвецов за плечами. Он строит плотины и копает норы. А ты... ты перевернул ради меня небеса. Неужели ты думал, что я смогу променять солнце на кучку теней?
Я приподнялся на локтях, заглядывая в его затуманенные, прекрасные лазурные глаза. На его бледной шее алело мое клеймо. Мой след. Моя печать.
– Не думал, – оскалился я в довольной, ленивой полуулыбке, обнажая клыки. – Но напомнить не помешает. Чтобы даже мысли не возникало гладить чужих монархов по плечам.
– Варвар, – фыркнул Юки, но в уголках его губ заиграла мягкая улыбка. Он потянулся вперед и легонько коснулся губами моего носа. – Ладно. Подай персик. Твоя бешеная ревность лишила меня последних сил.
Я хмыкнул, аккуратно выскальзывая из его податливого, расслабленного тела, и перекатился на бок. Сгреб его в охапку, прижимая спиной к своей мускулистой груди, и натянул шелковое покрывало на наши остывающие тела. Дотянувшись свободной рукой до деревянного столика, я взял спелый, бархатистый персик и протянул его мужу.
Юки с наслаждением вонзил зубы в сладкую, сочную мякоть, прикрыв глаза от удовольствия. Розовый сок блеснул на его подбородке, и я лениво слизнул его языком.
Далеко внизу, за пределами нашего золотого барьера, стонала разорванная земля. Сеул гудел, сирены выли, а Сон Джинву готовил своих мертвецов к битве с просыпающимся вулканом Пэктусан. Мир смертных стоял на пороге великого огня.
Но здесь, на вершине Инвансана, под сенью древних сосен, время замерло.
Мой пушистый хвост мерно покачивался, укрывая бедро спящего на моей груди дракона. Пусть этот мир рушится и горит. Пусть Монарх собирает свои армии.
Когда придет время драки — мы спустимся и покажем им, как сражаются истинные боги.
А пока... пока мой дракон был накормлен, помечен и спал в моих железных объятиях. И этого было более чем достаточно.