← Назад к обзору

Ии

Анатомия запоздалых слов

Щелчок дверного замка прозвучал как выстрел в закрытом пространстве. Звук отскочил от белых крашеных стен прихожей и растворился в приглушенном шуме дождя, яростно хлеставшего по панорамным окнам гостиной.

Мы оказались внутри. За толстой дубовой дверью остался стерильный коридор, запах чужого сандалового парфюма и человек, чье присутствие выжигало во мне все живое.

Ёнджун стоял посреди прихожей, неловко переминаясь с ноги на ногу. С подолов его мокрого пальто на полированный светлый дуб пола капала темная вода. Он все еще прерывисто дышал, судорожно сжимая в кулаках лямки тяжелого рюкзака, в котором лежали наши никому не нужные, растоптанные конспекты. Его лицо было бледным до синевы, а веки опухли от слез.

– Снимай это, – тихо сказал я, стаскивая через голову свое насквозь промокшее худи. – Ты простудишься.

Ёнджун не пошевелился. Он просто смотрел в пол невидящим взглядом, словно его сознание все еще находилось в душной аудитории перед садистски улыбающимся профессором.

Я подошел ближе, аккуратно расстегнул пуговицы на его пальто и стянул его с опустившихся плеч друга. Повесил на вешалку, скинул кеды и потащил Ёнджуна вглубь квартиры.

Моя квартира всегда казалась мне слишком большой. Родители не поскупились: просторная гостиная, совмещенная с кухней, минималистичная дизайнерская мебель, высокие потолки. Но сейчас это пространство казалось ледяным склепом.

Я усадил Ёнджуна на диван, быстро достал из шкафа в спальне сухое серое полотенце и свои самые большие, мягкие домашние штаны и теплую толстовку.

– Переоденься, – попросил я как можно мягче, вкладывая вещи ему в руки. – Я сварю кофе. Или чай. Лучше чай, с ромашкой. Тебя трясет.

– Субин-а... – голос Ёнджуна был сиплым, надтреснутым. Он поднял на меня глаза, полные глухой, безнадежной тоски. – Это правда? То, что ты сказал там, внизу?

Я замер, держа в руках электрический чайник.

За окном сгущались ранние сумерки. Город за стеклом тонул в серых потоках воды, огни нью-йоркских небоскребов размывались в неясные, дрожащие неоновые кляксы.

– Да, – ответил я, щелкнув кнопкой чайника. Прибор тихо зашумел, забирая тишину. – Я абсолютно серьезен. Мы подадим на академический, заберем документы и переведемся. Я поговорю с отцом. Он будет в ярости, возможно, лишит меня содержания на полгода, но мне плевать. Я найду работу. Мы снимем крошечную квартиру где-нибудь в Сиэтле или вообще уедем в Чикаго. Подальше от этого кампуса. Подальше от этих людей.

Ёнджун медленно натянул толстовку через голову, запутавшись в длинных рукавах. Моя одежда была ему велика, и в ней он выглядел еще более хрупким и беззащитным, чем обычно.

– Ты бросишь все из-за меня? – прошептал он, обхватив колени руками.

– Не из-за тебя, Ён, – я горько усмехнулся, насыпая сухие травы в стеклянный заварочный чайник. – Ради нас обоих. Но в первую очередь — ради себя. Я больше не могу здесь дышать. Если я останусь, я просто сойду с ума.

Я не стал уточнять, что душило меня здесь вовсе не университетское фиаско. Провал на экзамене стал просто последней соломинкой, сломавшей хребет верблюду. Настоящим ядом был этот дом. Этот лифт. Эта невыносимая близость человека, который выбросил меня на обочину, словно ненужный черновик статьи.

Я заставил Ёнджуна выпить две чашки горячего чая. Бессонница последних трех недель взяла свое: как только горячая жидкость согрела его изнутри, а нервное напряжение немного отпустило, веки друга начали слипаться. Он валился с ног.

Я уложил его на гостевую кровать в малой комнате, укрыл тяжелым шерстяным пледом и подождал, пока его дыхание не выровняется, переходя в глубокий, целительный сон измученного тела.

Только плотно прикрыв дверь в его комнату, я позволил себе опуститься.

Я вернулся в кухню, налил себе в кружку остывающий травяной отвар и сел прямо на холодный пол у панорамного окна, прислонившись спиной к кухонному острову.

В темноте гостиной единственным источником света были уличные фонари за стеклом. Дождь барабанил по стеклу с монотонной жестокостью.

Перед глазами все еще стояло лицо Богома.

Тот короткий, застывший миг, когда раскрылись створки лифта. Тень шоколадного пальто, белизна воротника, капли влаги на длинных ресницах. И взгляд.

Господи, этот взгляд.

Я привык видеть в его глазах холодную, выверенную дистанцию. Сдержанную вежливость хирурга, отсекающего нежизнеспособные ткани. Раздражение взрослого, занятого мужчины, которому досаждает незрелый мальчишка.

Но сегодня там не было раздражения.

Там была паника. Растерянность. И что-то до боли похожее на ужас, когда он увидел меня — с мертвым лицом, промокшего, смотрящего сквозь него, словно он был пустотой.

«Пропустите, пожалуйста».

Я сам не знал, откуда во мне взялся этот ледяной, ровный голос. Я выплюнул эти слова на чужом языке, вычеркивая нас из одной вселенной. Я выставил стену, которую он сам так усердно строил между нами месяцами.

Почему же тогда у меня самого внутри все кровоточило так, будто мне вырезали сердце тупым скальпелем?

Внезапно тишину квартиры разорвал звук.

Не телефон. Не вой сирены с авеню.

Короткий, приглушенный стук в массивную входную дверь.

Я вздрогнул, едва не расплескав чай на свои спортивные штаны. Сердце моментально подскочило к горлу и забилось там бешеной, испуганной птицей.

Консьерж? Нет, если бы кто-то пришел снизу, консьерж сначала позвонил бы по внутреннему домофону. Курьер? Я ничего не заказывал. Соседи?

Стук повторился. Три четких, негромких удара костяшками пальцев о дерево. Терпеливых, но настойчивых.

Я медленно поднялся на ноги. Ноги казались ватными, непослушными. Ступая босыми ступнями по прохладному дереву, я подошел к прихожей.

Посмотрел в глазок.

Мир вокруг меня окончательно потерял гравитацию.

На лестничной площадке, прямо перед моей дверью, стоял Пак Богом.

Он все еще был в своем пальто, влажном на плечах. Зонт-трость он оставил прислоненным к плинтусу у стены. Его волосы были слегка растрепаны, словно он поднимался сюда пешком, не дожидаясь лифта, или метался по коридору, прежде чем решиться подойти. Руки были спрятаны в карманы, а плечи напряжены так сильно, что ткань дорогого сукна натянулась.

Он не уехал. Он поднялся обратно на мой этаж.

Мой первый порыв был малодушным: отступить назад в темноту, сделать вид, что меня нет, что мы спим, закрыться на все замки и уползти в угол. Я не хотел этой боли. Я только что собрал себя из осколков в подобие цельного человека, готового бежать, спасая остатки рассудка.

Но стук раздался снова. Чуть громче.

– Субин, – негромко произнес он через дверь.

Его голос — тот самый низкий, бархатный, глубокий тембр, от которого у меня когда-то подкашивались колени, — сейчас звучал глухо и надломленно. В нем не было привычной хирургической уверенности.

– Субин, я знаю, что ты там. Пожалуйста. Открой.

Я зажмурился до цветных кругов перед глазами. Сжал пальцы в кулаки так, что короткие ногти впились в ладони. Злость — горячая, слепая, спасительная ярость наконец-то пробилась сквозь толщу апатии.

Какое право он имел приходить сюда? После недель молчания? После того, как стер мой номер, после того, как заставил меня чувствовать себя ничтожеством, грязно навязывающимся взрослому и успешному человеку?

Я резко повернул замок и распахнул тяжелую дверь.

Богом вздрогнул. Его рука все еще была полуподнята для следующего стука. Он медленно опустил ее, и наши взгляды встретились.

Вблизи он выглядел иначе, чем в лифте. Под его темными глазами залегли тени — не такие глубокие, как у меня после трех недель бессонницы, но выдающие крайнюю усталость. В складке между бровей залегла горькая морщина. От него пахло дождем, мокрой шерстью и сандалом. Этот запах ударил мне в нос, вызывая предательский спазм в горле.

– Что вам нужно, доктор Пак? – спросил я. Мой голос дрожал, выдавая меня с головой, но я упрямо держал подбородок высоко, стараясь казаться выше, взрослее, сильнее. – Вы ошиблись этажом. Квартира вашего коллеги выше.

Богом не ответил сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу: по ввалившимся щекам, по воспаленным белкам глаз, по растянутой футболке, сквозь ворот которой были видны ключицы. На его лице отразилась такая острая, неприкрытая мука, что мне на мгновение показалось, будто я брежу от переутомления.

– Я не ошибся, – тихо сказал он на корейском. Родной язык в его устах прозвучал интимно, словно сдирая с нас обоих напускную чужеродность американского кампуса. – Я пришел к тебе.

– Зачем? – я горько усмехнулся, вцепившись пальцами в край двери. – Чтобы проверить, не нарушаю ли я покой жильцов? Мой друг в порядке, он спит. Мы не шумим. Можете возвращаться к своим делам. Или к операциям. Куда вы там так спешили.

Я попытался закрыть дверь, но Богом среагировал мгновенно.

Он шагнул вперед и перехватил край массивного полотна ладонью. Его пальцы — те самые бесценные, застрахованные на миллионы пальцы хирурга — легли прямо на стык, рискуя быть прищемленными тяжелым деревом, если бы я надавил сильнее.

Я испуганно ослабил хватку.

– С ума сошел?! – вырвалось у меня по-корейски, сдавленно и испуганно. – Ты руки беречь должен!

Богом даже не взглянул на свою ладонь. Он просто шагнул через порог, сокращая разделявшее нас расстояние до критического минимума. Дверь за его спиной прикрылась сама собой.

– Плевать мне на руки, Субин, – его голос сорвался на полушепот. – Посмотри на меня.

– Не хочу, – я отступил на шаг вглубь прихожей, отчаянно мотая головой. Стены квартиры, казавшиеся такими надежными, мгновенно сузились. – Уходи. Пожалуйста, просто уходи. Ты заблокировал меня. Ты дал ясно понять, что я для тебя — ошибка. Глупый ребенок, который чуть не бросился под колеса твоей машины, а потом напридумывал себе сказку. Ты вычеркнул меня! Так почему ты сейчас здесь?!

– Потому что я идиот, – выдохнул он.

Слова повисли в полумраке прихожей тяжелыми каплями ртути.

Я застыл, не веря собственным ушам.

Идеальный, безупречный Пак Богом, потомок медицинской династии, человек без единого изъяна — стоял в моей прихожей в мокром пальто и называл себя идиотом.

– Что?.. – только и смог выдавить я.

Богом медленно расстегнул пальто и стянул его с себя, бросив прямо на пуфик у входа. Он остался в темно-синей рубашке, верхние пуговицы которой были расстегнуты, открывая напряженную шею. Он провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть маску сдержанности, которую носил годами.

– Я испугался, Субин-а, – тихо, безжалостно обнажая правду, заговорил он. – Ты думаешь, мне было легко? Ты думаешь, я стоял в том проклятом лифте и смотрел на тебя с презрением?

– Ты смотрел так, будто тебя тошнит от одного моего присутствия! – мой голос сорвался на крик, и я тут же испуганно прижал ладонь ко рту, вспомнив про спящего за стеной Ёнджуна. Слезы, которые я так долго держал в себе, наконец обожгли глаза. – Ты отворачивался! Ты даже не здоровался!

– Потому что, если бы я заговорил, я бы сорвался, – перебил он, сделав еще шаг ко мне. Теперь он стоял так близко, что я чувствовал исходящее от него тепло. – Потому что каждый раз, когда эти двери закрывались, и ты вжимался в стену, пряча лицо под капюшоном, мне хотелось схватить тебя за плечи, встряхнуть и прижать к себе так сильно, чтобы ты никогда больше не смел от меня прятаться.

Мое дыхание перехватило. Сердце ударило в ребра с такой силой, что перед глазами поплыли темные пятна.

– Не ври мне, – прошептал я, отступая назад, пока мои лопатки не уперлись в холодную стену коридора. – Ты удалил меня.

– Удалил, – не стал отрицать он, и в его голосе прозвучала неприкрытая боль. – Потому что ты свел меня с ума. Тебе двадцать два, Субин. У тебя впереди весь мир. Твои дурацкие широкие штаны, твои кеды, твоя искренняя, чистая улыбка, твои горящие глаза, когда ты споришь о журналистике... Ты светился жизнью. А я? Моя жизнь расписана по минутам между операционными, советами директоров и благотворительными приемами. Я старше тебя на десять лет. Я застрял в своей ответственности, в ожиданиях семьи, в чужой крови на перчатках.

Он остановился в полушаге от меня. Его руки мелко дрожали, но он не пытался коснуться меня — словно боялся обжечь или сломать.

– Когда ты начал сомневаться во мне, когда ты замкнулся и стал бросать мне в лицо эти глупые обвинения в том, что я снизошел до тебя из жалости... я разозлился, – продолжал Богом, глядя мне прямо в глаза, и в его темных радужках плескалась такая бездна нежности и раскаяния, что у меня подкосились колени. – Но не на тебя. На себя. За то, что я позволил себе влюбиться в мальчишку, которому не могу дать той легкой, беззаботной юности, которую он заслуживает. Я подумал: если я оборву все резко, тебе будет проще. Ты забудешь меня через месяц. Пойдешь дальше. Найдешь кого-то своего возраста, кто будет ходить с тобой в кино по субботам, а не дежурить по сорок восемь часов в реанимации.

– Ты решил за меня? – слезы покатились по моим щекам, горячие, соленые, смывая весь мой ледяной панцирь. – Ты просто взял и решил за меня, что мне нужно?! Я задыхался без тебя, придурок! Я ненавидел каждый гребаный этаж этого дома, потому что везде видел твою тень!

– Я знаю, – глухо отозвался Богом. – Я понял это. Понял, когда увидел тебя сегодня.

Он протянул руку. Медленно, давая мне время отстраниться, уйти, ударить его. Но я не пошевелился.

Его пальцы — теплые, сухие, невероятно чуткие — коснулись моей щеки, стирая дорожку слез. От этого прикосновения по моему телу пробежала дрожь, электрическим разрядом ударив в самый низ живота.

– Когда я увидел твои глаза в лифте... – прошептал он, и его собственный голос дрогнул. – В них ничего не было, Субин. Пустота. Словно ты умер внутри. Ты посмотрел на меня так, будто меня никогда не существовало. И в этот момент у меня внутри все рухнуло. Я понял, что мои благородные попытки «спасти тебя от себя» просто уничтожили нас обоих.

Я всхлипнул, не в силах больше держаться за свою злость. Усталость последних трех недель, горечь от заваленного экзамена, разбитые мечты и эта невыносимая, разрывающая грудь любовь смешались в единый удушающий ком.

Я опустил голову, уткнувшись лбом в его твердое, пахнущее сандалом и дождем плечо.

Богом шумно, прерывисто выдохнул и сомкнул руки на моей талии, притягивая меня к себе. Он обнял меня так крепко, словно я был единственным якорем, удерживающим его в этом безумном мире. Его пальцы зарылись в мои влажные от пота и дождя волосы на затылке, прижимая меня ближе, надежнее.

– Не уезжай, – прошептал он мне в висок. Его губы обожгли мою кожу. – Я слышал, о чем ты говорил своему другу в лифте. Ты сказал: «Давай переведемся далеко отсюда, туда, где тихо». Не смей, Субин. Пожалуйста. Не беги.

– Я все разрушил, – пробормотал я в ткань его рубашки, комкая ее пальцами на его спине. – Красный диплом... нас завалили. Нас просто уничтожили сегодня. Мои родители... они скажут, что я ни на что не годен. Что я никчемный.

– Плевать на диплом, – жестко, с нажимом произнес Богом, отстраняясь ровно настолько, чтобы взять мое лицо в свои ладони. Его большие пальцы бережно огладили мои скулы. – Слышишь меня? Плевать. Ты чертовски талантлив. Я читал твои статьи в университетском вестнике, я знаю, как ты горишь своим делом. Если этот чертов профессор свел с вами счеты, мы с этим разберемся. У меня есть юристы, у меня есть влияние на совет попечителей университета, если понадобится. Никто не посмеет ломать твою жизнь из-за личной неприязни.

– Я не хочу твоих подачек и связей твоего отца! – слабо запротестовал я, пытаясь отвести взгляд.

– Это не подачки, глупый, – Богом слабо, с невыразимой нежностью улыбнулся одними уголками губ, и эта улыбка преобразила его строгое лицо, возвращая того самого человека с ночной мокрой дороги. – Это справедливость. И защита. Я имею право защищать того, кого люблю? Имею?

Слово «люблю» повисло между нами, смывая последние сомнения.

Я замер, глядя в его темные, бесконечно глубокие глаза. Мое дыхание сбилось. Сердце, казалось, пропустило удар, а затем забилось ровно и сильно.

– Ты... любишь меня? – глупо переспросил я, шмыгнув носом.

– Люблю, – просто и твердо ответил он, приближая свое лицо к моему. – С той самой секунды, когда ты упал перед моим капотом в своих огромных кроссовках, испуганный, нелепый и самый прекрасный человек, которого я когда-либо встречал. Я был трусом, Субин-а. Прости меня. Позволь мне все исправить.

Я не стал отвечать словами. У меня их просто не осталось.

Я подался вперед и накрыл его губы своими.

Поцелуй был соленым от моих слез, жадным и отчаянным. Богом тихо простонал сквозь сомкнутые губы и прижал меня к себе еще сильнее, приподнимая на носочки. Его губы были мягкими, горячими, знающими. Он целовал меня так, словно искал во мне спасение, словно возвращал себе украденный воздух. Все мои страхи, вся неуверенность в себе, все недели адской боли растворились в этом прикосновении, сгорая дотла.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Богом прижался своим лбом к моему, не разжимая объятий.

– Позволь мне остаться сегодня, – негромко попросил он, и в его голосе не было и следа требовательности, только робкая надежда. – Я просто посижу рядом. Пока ты спишь. Тебе нужно поспать, Субин. Ты прозрачный весь.

Я посмотрел на него, чувствуя, как внутри разливается незнакомое, щемящее тепло.

– Там Ёнджун спит в гостевой, – тихо сказал я, слабо улыбнувшись, впервые за долгое время чувствуя, как на щеках появляются ямочки. – А в моей комнате ужасный бардак. Повсюду конспекты и грязные кружки.

Богом тихо рассмеялся — тем самым мягким, низким смехом, от которого у меня внутри все расцветало.

– Я видел операционные после многочасовых политравм, Субин-а, – он нежно поцеловал меня в кончик носа. – Поверь, твои кружки меня не напугают.

Я взял его за руку — его длинные, тонкие пальцы идеально переплелись с моими.

Шторм за окном все еще бушевал, заливая город ледяной водой. Но здесь, в полумраке квартиры, тишина больше не была мертвой. Она стала убежищем.

И впервые за двадцать два года своей жизни я почувствовал, что мне больше не нужно никуда бежать.