← Назад к обзору

Герой из кафе Аннанербе

Эхо чужой погибели и искры живого тепла

Небо над Шотландией больше не знало рассветов.

В первые дни декабря 2007 года оно окончательно затянулось свинцовым, ядовито-серым полотном, сквозь которое не пробивался ни единый солнечный луч. Воздух вокруг древнего замка Хогвартс был пропитан удушливой гарью, вонью горелого камня, серы и сладковатым запахом разлагающихся тел, которые некому было хоронить.

Магические щиты, державшиеся тысячу лет, пали прошлой ночью.

Адское пламя, вызванное десятками Пожирателей Смерти одновременно, взметнулось колоссальными огненными змеями и химерами, слизывая древние башни и обугливая вековые дубы Запретного леса. Величественный виадук, соединявший замок с внешним миром, превратился в груду колотого щебня. По некогда изумрудным лужайкам, где поколения студентов учились летать на метлах, бродили стаи дементоров, вымораживая саму память о тепле.

В Большом зале замка Хогвартс больше не было заколдованного потолка. Вместо мерцающих звезд над головами последних защитников клубился едкий черный дым от горящих перекрытий восточного крыла.

– Держите проход! Не давайте им пробиться к лазарету! – с надрывом, срывая связки, кричал Сириус Блэк.

Его мантия свисала лохмотьями, лицо было покрыто слоем сажи и запекшейся крови, а левое плечо висело плетью после неудачного попадания дробящего проклятия. Рядом с ним, припав на одно колено, тяжело дышал Ремус Люпин. Оборотень держался из последних сил: шрамы на его исхудавшем лице пылали багровым огнем, а глаза слезились от пыли.

В центре зала, опираясь спиной на истерзанный мраморный пьедестал, стояли Джеймс и Лили Поттер.

Джеймс больше не напоминал того гордого, спесивого чистопородного лорда, который когда-то диктовал условия сыновьям и верховодил гриффиндорскими задирами. Попытка навязать Гарри принудительный родовой зов обернулась чудовищным крахом: разрушенные магические каналы так и не восстановились. Каждое движение правой рукой отдавалось в груди невыносимой резью, изо рта то и дело текла темная кровь, а деревянная палочка в пальцах дрожала, едва способная породить примитивный «Щитовые чары».

– Джеймс, выпей это, прошу тебя… – умоляла Лили, дрожащими пальцами пытаясь всунуть ему в рот флакон с кровеостанавливающим зельем.

Ее рыжие волосы были опалены, лицо превратилось в белую маску отчаяния, а некогда ясные глаза смотрели перед собой с ужасом загнанного зверя.

– Бесполезно, Лили… – прохрипел Джеймс, отводя ее руку. – Каналы… они сгорели. Тот… тот удар… он выжег саму родовую магию. Я почти сквиб, понимаешь? Сквиб…

– Замолчи! Не смей так говорить! – рыдала женщина, прижимаясь к его груди. – Альбус что-нибудь придумает! Он должен…

– Альбус ничего не придумает, девочка моя, – раздался глухой, бесконечно уставший голос из тени за разбитым учительским столом.

Альбус Дамблдор вышел вперед. Величайший светлый маг столетия выглядел живым мертвецом. Его мантия цвета увядшей сливы была пробита в нескольких местах, длинная серебряная борода наполовину сгорела, обнажая сморщенную шею, а правая рука — та самая, на которую пришелся энтропийный ответ из другого мира — превратилась в сухую, абсолютно черную мумифицированную культю, от которой исходил могильный холод. Бузинную палочку старик держал в левой руке, но даже ее легендарное могущество не могло компенсировать колоссальное истощение его жизненных сил.

– Барьеры пали на всех уровнях, – тихо произнес Дамблдор, глядя на выбитые двери Большого зала, сквозь которые уже доносились победные вопли егерей и оборотней Сивого. – Министерство не пришлет подкреплений. Визенгамот казнен в полном составе. Мы одни.

– Где же твой план, старик?! – взревел Рон Уизли, выскочивший из бокового коридора.

Младший сын Молли был бледен до синевы, его рука судорожно сжимала исцарапанную палочку.

– Ты говорил, что добро победит! Ты говорил, что мы победим, если будем держаться вместе! А теперь Годрик мертв, замок горит, а моя сестра… Джинни осталась там, под завалами Астрономической башни!

– Рональд, замолчи! – крикнула Гермиона Грейнджер, вбегая следом и пытаясь удержать друга. Ее мантия была перепачкана кирпичной крошкой, а на лбу темнел глубокий рассек. Но в глазах умнейшей ведьмы курса больше не было веры в книги и мудрость наставников — остался лишь ледяной, парализующий рассудок ужас. – Мы не можем изменить прошлое! Нужно уходить через тайный ход к «Сладкому королевству»!

– Тайного хода больше нет, мисс Грейнджер, – раздался шипящий, леденящий кровь шёпот, прокатившийся по сводам Большого зала подобно удару погребального колокола.

Пламя факелов мгновенно сменило цвет на мертвенно-зеленый.

Тяжелые дубовые двери разлетелись в щепки от колоссального направленного удара. В проем, окутанный клубами черного тумана, медленно, с царственной грацией вошел лорд Волан-де-Морт.

За его спиной колыхалась живая стена Пожирателей Смерти в серебряных масках, среди которых безумно хохотала Беллатриса Лестрейндж, размахивая окровавленным кинжалом. Рядом с Тёмным Лордом скользила гигантская змея Нагайна, источая ядовитое шипение.

Сам Волан-де-Морт казался воплощением кошмара. Его змеиное лицо, лишенное носа, озаряла насмешливая, триумфальная улыбка, а алые глаза горели неприкрытым безумием победителя.

– Альбус… – протянул темный маг, лениво поигрывая палочкой из тиса. – Как жалко ты выглядишь. Где же твой блеск? Где твои нравоучения о спасении заблудших душ? Неужели великий Светлый Лорд готов сдаться без последнего грандиозного аккорда?

Дамблдор медленно поднял палочку левой рукой, пытаясь расправить сгорбленные плечи:

– Зло никогда не бывает окончательным, Том. Ты можешь разрушить стены этой школы. Ты можешь отнять наши жизни. Но ты никогда не сможешь победить ту силу, которая лежит за гранью твоего понимания. Силу любви, силу жертвенности…

Волан-де-Морт запрокинул голову и расхохотался — сухо, визгливо, и этот смех отразился эхом от горящих перекрытий.

– Любви?! – Тёмный Лорд сделал шаг вперед, и защитники невольно попятились назад, сбиваясь в кучу у разрушенного помоста. – Ты все еще смеешь болтать об этом прахе, старик?! Посмотри вокруг! Где твоя хваленая любовь?! Она спасла твоего фальшивого «избранного»? Твой драгоценный Годрик визжал как недорезанный поросенок, когда я вонзил в него убивающее проклятие прямо на глазах у министерских крыс! Он молил о пощаде! Он был слаб, бездарен и напыщен — точь-в-точь как его ничтожный папаша!

Джеймс Поттер дернулся, глухо зарычав, но Лили мертвой хваткой вцепилась в его рукав, не давая сделать шаг навстречу верной смерти.

– А что же второй щенок? – Волан-де-Морт прищурил алые щели глаз, медленно переводя взгляд на чепу Поттеров. На его бледных губах заиграла отвратительная, издевательская усмешка. – До моих ушей дошли прелюбопытные слухи. Говорят, отчаяние толкнуло вас на немыслимое. Вы провели древний ритуал крови… Вы пытались призвать назад того, кого сами втоптали в грязь и изгнали из собственного дома. Того, кто носил истинную метку моей магии на своем челе!

Лили задохнулась от ужаса. Дамблдор лишь крепче сжал челюсти.

– И каков же был ответ вашего брошенного сына, Джеймс? – прошипел Тёмный Лорд, смакуя каждое слово. – Должно быть, он бросился на колени, услышав зов отца? Должно быть, он примчался через миры, чтобы прикрыть своими детскими ручонками вашу никчемную шкуру? Нет… Судя по твоим переломанным каналам и обугленной культе нашего дорогого директора, мальчишка просто харкнул вам в лицо. Он отверг вас. Он оставил вас гнить в том дерьме, которое вы сами для себя развели!

– Замолчи… – прошептал Джеймс, чувствуя, как по щекам текут обжигающие, позорные слезы бессилия. – Замолчи, тварь…

– Какая ирония! – продолжал упиваться триумфом Волан-де-Морт. – Вы сами вырастили себе палача. Вы заставили его ненавидеть не меня, а вас! Если бы он остался здесь… если бы вы дали ему хотя бы каплю той любви, о которой так сладко заливается Дамблдор, он мог бы стать моим единственным истинным соперником. Но вы сломали его верность, сломали его веру в родную кровь! Вы сами отдали мне эту страну! И теперь вы сдохнете, зная, что в вашей погибели виновны только вы сами!

– Авада Кедавра! – в отчаянии вскрикнул Сириус Блэк, вскидывая палочку здоровой рукой.

Зеленый луч вспорол воздух, но Волан-де-Морт даже не шелохнулся. Он просто взмахнул рукой, и тяжелый обломок мраморной колонны взлетел с пола, принимая смертоносный заряд на себя и разлетаясь в пыль.

– Убейте их всех, – холодно бросил Тёмный Лорд, отступая на шаг назад. – Но Поттеров оставьте на десерт. Я хочу, чтобы они своими глазами увидели, как падет их последний оплот.

Беллатриса взвизгнула от восторга, и волна темных заклятий захлестнула Большой зал.

Дамблдор шагнул вперед, воздвигая последний щит из белого огня, но силы были слишком неравны. Сквозь треск разрушающейся магии, сквозь предсмертные крики друзей и звон стали Джеймс Поттер упал на колени, закрывая собой плачущую жену.

В его угасающем сознании, сквозь адский вой войны, снова и снова звучали слова, которые принес разорванный в клочья патронус:

«Живите со своими ошибками. И умирайте с ними».

И Джеймс понял, что эта смерть — не трагедия героя. Это была всего лишь запоздалая, справедливая расплата.

***

Япония. Префектура Тиба. Окрестности города Мисаки. То же самое утро.

Здесь не было ни гари, ни криков умирающих. Утренний воздух был хрустально-чистым, бодрящим, с легким привкусом приближающейся зимы и ароматом сосновой хвои. Солнечные лучи золотили верхушки холмов, играя бликами на стеклах огромных панорамных окон уединенного поместья клана Тоно.

В мастерской восточного флигеля царил упорядоченный, уютный хаос.

На широком верстаке стояла раскрытая грудная клетка Меха-Хисуи версии 5.0. Внутри металлического скелета, созданного из сплава титана и зачарованной орихалковой бронзы, мягко пульсировал малиновым светом осколок Ложного Конденсата Душ. Вокруг ядра вились тончайшие лазурные нити укрепленных Магических Цепей, спаянные с миниатюрными шестеренками и алхимическими трубками, по которым циркулировал стабилизирующий экстракт мандрагоры.

Гарри аккуратно отвел паяльник, работающий на чистой тепловой пране, и вытер тыльной стороной ладони капли пота со лба.

На нем были свободные серые хлопковые штаны и черная майка без рукавов. На обнаженных плечах и руках отчетливо проступал рельеф крепких, сухих мышц, испещренных тонкими, едва заметными шрамами от прошлых тренировок с Кухулином и Эмией. На коже предплечий ровно, словно подкожные неоновые трубки, светились активированные контуры Цепей.

– Гарри-сан, стабилизатор давления в левом колене снова дает отклонение в ноль целых три десятых микрона! – раздался возмущенный, звонкий девичий голос из-под верстака.

Через мгновение оттуда показалась Кохаку. На ее носу красовалось живописное пятно черной графитовой смазки, короткие каштановые волосы были завязаны в озорной хвостик красной лентой, а поверх привычного кимоно был надет плотный кожаный фартук механика с карманами, битком набитыми гаечными ключами и рунными резцами.

– Это не отклонение, Кохаку, – с мягкой улыбкой отозвался Гарри, наклоняясь и аккуратно стирая пальцем пятно сажи с ее фарфорового носика. – Это допуск на тепловое расширение. Если мы зажмем сустав намертво, при активации реактивных двигателей металл просто заклинит, и наша горничная вместо победного полета совершит элегантное сальто прямо в клумбу с гортензиями госпожи Акихи.

– Но клумба с гортензиями уже и так пострадала в прошлый вторник! – надула губки девушка, но тут же хихикнула, подаваясь вперед и мимолетно целуя его в подбородок. – Акиха-сама сказала, что если мы испортим еще хоть один куст, она заставит нас полоть весь японский сад вручную. Без использования магии!

– Это жестокое и бесчеловечное наказание, – притворно ужаснулся Гарри, обнимая ее за тонкую талию и притягивая к себе прямо на верстак, не обращая внимания на звякнувшие инструменты. – Я готов сразиться с десятком монстров Слуг, но полоть сорняки под надзором твоей хозяйки… Увольте.

Кохаку обвила руками его шею, уютно устраиваясь у него на коленях. Ее пальцы мягко заскользили по его шее, перебирая темные, непокорные пряди волос. В полумраке мастерской ее янтарные глаза светились безграничной, щемящей нежностью.

– Знаешь, Гарри-сан… – тихо прошептала она, прижимаясь щекой к его теплой щеке. – Сегодня ночью мне снился сон. Странный сон. Словно где-то далеко-далеко рушился огромный старый замок из черного камня. Вокруг кричали люди, горел огонь, а в небе висела огромная зеленая змея, пожирающая собственный хвост. И в этом огне стояли двое… мужчина с твоими глазами и женщина с твоими чертами лица. Они звали тебя.

Гарри замер. Его пальцы, лежавшие на ее талии, на мгновение сжались чуть крепче, но дыхание осталось абсолютно ровным.

– И что ты чувствовала во сне? – спросил он тихим, спокойным голосом.

– Страх, – честно призналась Кохаку, заглядывая ему в глаза. – Но не за них. За тебя. Я испугалась, что этот огонь потянется сюда. Что эти тени из твоего прошлого придут и попытаются вырвать тебя из этого мира. Из моего мира.

Гарри мягко провел ладонью по ее спине, ощущая тепло ее тела, биение ее сердца — быстрое, живое, настоящее.

– Никто не сможет меня отсюда вырвать, – произнес он с непоколебимой уверенностью, от которой по комнате разошлась слабая вибрация устойчивого ментального поля. – Никакие пророчества, никакие Тёмные Лорды и никакие призраки бросившей меня семьи. Я отрезал ту пуповину тринадцать лет назад, Кохаку. Тот мир для меня — всего лишь пыль на подошвах сапог. Моя жизнь, моя магия и мое сердце принадлежат только этому месту. И тебе.

Кохаку счастливо выдохнула, закрывая глаза, и крепко прижалась к нему, пряча лицо на его груди.

Дверь мастерской неслышно отъехала в сторону.

– Прошу прощения за вторжение, – раздался ровный, монотонный голос Хисуи.

Младшая горничная стояла на пороге, держа в руках идеально вычищенный серебряный поднос с дымящимся кофейником и тарелкой свежих булочек с корицей. На ее лице, как всегда, не отражалось ни единой эмоции, но взгляд лазурных глаз выразительно скользнул по Кохаку, сидевшей на коленях у Гарри, и задержался на полуразобранной Меха-Хисуи.

– Госпожа Акиха просила передать, что завтрак подан в малой столовой. Однако, учитывая степень вашей вовлеченности в… механику, я сочла разумным принести кофе сюда. Кроме того, к господину Гарри прибыл посетитель.

Гарри приподнял бровь:

– Кто?

– Старик во фраке, который пахнет озоном и утверждает, что пространственно-временной континуум сегодня на редкость скрипучий, – бесстрастно доложила Хисуи. – Он уже расположился в чайной беседке и требует печенья с имбирем.

– Зелретч, – усмехнулся Гарри, аккуратно опуская Кохаку на пол. – Что ж, нельзя заставлять Маршала Волшебников ждать. Пойдем, дорогая, послушаем, какие новости из параллельных измерений принесла нам эта старая летучая мышь.

***

В чайной беседке, чудом пережившей прошлые испытания ракетных веников, царила атмосфера абсолютного гедонизма.

Киштуа Зелретч Швайнорг сидел на мягких шелковых подушках, вытянув свои длинные ноги в начищенных до зеркального блеска ботинках. Его трость с рубиновым набалдашником была прислонена к резной деревянной стойке, а сам древний вампир с видимым наслаждением макал имбирное печенье в чашку с зеленым чаем маття.

– О, а вот и наши гениальные конструкторы механических дев! – пробасил старик, сверкнув алыми глазами из-под густых седых бровей, едва Гарри и Кохаку вошли в беседку. – Проходи, Гарри. Садись, милая Кохаку. Хисуи, девочка моя, твой чай сегодня превосходен, хотя немного больше мяты ему бы не повредило.

Хисуи, наливавшая чай, лишь едва заметно дернула уголком рта, поклонилась и застыла у входа статуей безупречной почтительности.

– Вы редко заглядываете в поместье в столь ранний час без веской причины, лорд Зелретч, – спокойно заметил Гарри, опускаясь на татами напротив мага. Кохаку села рядом, аккуратно расправив подол хакамы и положив ладонь на колено юноши.

– Верно подмечено, мальчик мой, – Зелретч отложил печенье и промокнул губы белоснежным платком. На его лице исчезла привычная насмешливая маска, уступив место глубокому, древнему спокойствию исследователя бесконечности. – Час назад в твоем родном измерении завершился один занятный исторический процесс. Я счел своим долгом принести тебе визуальный отчет. Считай это моим запоздалым подарком на твое двадцатисемилетие.

Старик поднял правую руку и щелкнул сухими пальцами.

Пространство в центре беседки дрогнуло. Воздух сгустился, превращаясь в идеально круглую, парящую линзу из чистейшего преломленного света — проявление Второй Магии, открывающее окно в параллельный временной поток.

Внутри световой сферы развернулась панорама пылающего Хогвартса.

Изображение было невероятно четким. Гарри увидел разрушенный Большой зал. Увидел черные флаги с изумрудными черепами и змеями, колышущиеся над обугленными башнями. Увидел ряды пленных волшебников на коленях посреди двора, оцепленного егерями.

И увидел помост перед главными воротами замка.

Там, на холодном камне, лежали два тела. Джеймс Поттер — седой, сломленный, с застывшим выражением немого крика на мертвом лице. И Лили Поттер — ее рука даже в смерти тянулась к мужу, а на груди зияла обугленная дыра от темного проклятия.

Чуть поодаль на ступенях сидел Альбус Дамблдор. Его окружали цепи из темного металла, подавляющие магию. Великий волшебник был жив, но его взгляд был устремлен в пустоту — взгляд безумца, потерявшего все, ради чего он дышал, интриговал и жертвовал жизнями других людей.

А над руинами, на самой вершине уцелевшей каменной арки, стоял лорд Волан-де-Морт. Тёмный Лорд победно вскидывал Бузинную палочку, которую он вырвал из ослабевших пальцев поверженного директора. Зеленые молнии разрезали небо, возвещая о начале эпохи абсолютной, неограниченной тьмы над Британскими островами.

Картинка замерла.

В беседке повисла глубокая, давящая тишина. Даже ветер за окном, казалось, перестал колыхать бамбуковые стебли.

Кохаку с тревогой посмотрела на профиль Гарри. Ее пальцы судорожно сжались на его ткани штанов. Она ждала любой реакции: дрожи, гнева, слез, вспышки застарелой боли.

Но Гарри просто смотрел.

Его изумрудные глаза были неподвижны, как гладь замерзшего горного озера. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Линии Магических Цепей на его шее даже не шелохнулись, оставаясь в состоянии идеального покоя.

– Они проиграли, – констатировал Гарри ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом.

– Полный и безоговорочный разгром, – подтвердил Зелретч, внимательно наблюдая за реакцией юноши. – Твой старый замок пал. Министерство стерто в порошок. Твои родители приняли смерть от руки Беллатрисы Лестрейндж и Долохова, защищая руины школы. Дамблдор оставлен в живых как трофей — Волан-де-Морт планирует провести над ним показательный процесс перед оставшимися чистокровными семьями. Британский магический анклав изолирован от всего мира. Международная Конфедерация Магов выставила глухие барьеры по Ла-Маншу, предпочтя запереть чуму внутри острова.

– Они сами выкопали эту могилу, – тихо произнес Гарри.

Он поднял руку, коснувшись края парящей сферы пальцами. От его прикосновения по иллюзии побежали лазурные помехи.

– Годами Дамблдор играл в благородство, запрещая своим сторонникам применять летальную силу. Годами мои родители купались в лучах славы мертвого брата, думая, что принадлежность к «светлой стороне» дает им индульгенцию на слепоту и жестокость к тем, кто слабее. Они слепо верили в пророчество, вместо того чтобы учиться настоящей войне. Они ждали, что явится мессия и решит все их проблемы за них.

Гарри сжал ладонь в кулак.

Световая сфера лопнула с тихим хрустальным звоном, осыпаясь на татами безвредными золотистыми искрами, которые тут же растаяли в утреннем воздухе.

– И когда мессия не пришел… они просто сломались, – закончил он.

– Тебе не жаль их? – прямо спросил Зелретч, прищурив алые глаза. – Ни капли? Даже ее? Твою мать?

Гарри медленно повернул голову к старому вампиру.

– Жаль? Лорд Зелретч, когда мне было восемь лет, я трое суток сидел в темном, сыром подвале Годриковой Лощины без еды и воды. Мои колени были разбиты, а пальцы распухли от ударов трости отца. Знаете, о чем я молил тогда? Я молил о том, чтобы мама спустилась вниз. Чтобы она просто открыла дверь, принесла мне стакан воды и сказала, что верит мне. Что я не чудовище. Что я ее сын.

Гарри криво, горько усмехнулся:

– Она не спустилась. Она пила чай в гостиной с Молли Уизли и хвалила Годрика за то, как лихо он поймал снитч на заднем дворе. Тот мальчик в подвале плакал и умирал от страха. И в конце концов он умер. На его месте появился другой человек — тот, кто научился рассчитывать только на свой ум, на свои руки и на тех немногих, кто доказал свою верность не словами, а делами.

Он перевел взгляд на Кохаку. Девушка смотрела на него с такой безграничной, всепоглощающей любовью и пониманием, что у Гарри потеплело в груди.

– У меня есть семья, лорд Зелретч, – твердо произнес Гарри, переплетая свои пальцы с пальцами Кохаку. – Настоящая семья. Здесь. В этом поместье. В кафе Неко. Среди людей и не-людей, которые никогда не требовали от меня подвигов и не судили меня по фамилии. То, что произошло в Шотландии — это не моя трагедия. Это просто чужой пепел. А по пеплу не плачут. Его просто смывают с порога.

Зелретч молчал несколько секунд. Затем на его старом, морщинистом лице медленно расплылась широкая, искренняя и необычайно теплая улыбка.

– Великолепно, – старик ударил ладонью по колену. – Просто великолепно, Гарри! Ты не разочаровал меня. Большинство глупцов на твоем месте либо упивались бы жалкой местью, либо пускали слюни в запоздалом раскаянии. Ты же просто перешагнул через труп прошлого и пошел дальше. Именно это отличает истинного Мастера от бездарного раба судьбы.

Маршал поднялся на ноги, подхватывая свою трость:

– Что ж, мой долг вестника выполнен. Мне пора. У меня назначена партия в шахматы с Аоко в Мисаки, и если я опоздаю, эта рыжая бестия грозилась взорвать мой любимый винный погреб в Цюрихе.

Старик подмигнул ошарашенной Хисуи, отвесил шутливый поклон Кохаку и Гарри, и в следующее мгновение просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь слабый запах озона и терпкого табака.

***

Полдень того же дня. Кафе «Аненербе».

– Эй, шевелись, салага! Тринадцатый столик требует дополнительную порцию карри с тройным перцем, а Артурия уже доедает вторую корзинку с чесночными гренками и недобро косится на мой хвост, ня! – орала Неко-Арк, балансируя на краю кофейного аппарата с мегафоном в лапах.

– Заказ уже на раздаче, шеф, – невозмутимо отозвался Гарри, проскальзывая между столиками с тремя тяжелыми подносами на одной руке, демонстрируя грацию, которой позавидовал бы любой цирковой эквилибрист.

В зале «Аненербе» стоял привычный, живой и упоительный шум.

За угловым столиком Рёги Шики лениво отламывала кусочки клубничного пирожного, слушая пространные рассуждения Тоно Шики о преимуществах складных ножей перед кухонными. За соседним столом Токо Аодзаки, выпустив облачко дыма, чертила пальцем на запотевшем стекле сложную формулу эфирного преобразования, пока Медея увлеченно спорила с ней о стабильности колхидских глифов.

У барной стойки Кухулин, одетый в неизменный полосатый фартук поверх синего трико, со стуком поставил перед Гарри две кружки темного эля:

– Слышал, старый хрыч заглядывал к вам утром? Принес вести с твоей исторической родины?

– Принес, – Гарри на секунду остановился, поправляя фартук. – Мой старый мир окончательно погрузился во тьму. Замок сгорел, Волан-де-Морт празднует победу.

Кухулин хмыкнул, вытирая руки полотенцем:

– И как ощущения? Сердце не щемит? Не тянет взять в руки верный клинок, нацепить сияющие доспехи и пойти вершить справедливость во имя поруганной отчизны?

– Ни секунды, – спокойно улыбнулся Гарри.

– Вот и правильно, – одобрительно хлопнул его по плечу Лансер, едва не выбив дух из юноши своей героической силой. – Геройство ради тех, кто тебя предал — это удел круглых идиотов. Вон, спроси у нашего белоголового зануды на кухне. Он полжизни положил на алтарь спасения человечества, а закончил тем, что драит сковородки в кафе на перекрестке миров.

– Я все слышу, псина Кулана, – донесся из кухни ледяной голос Эмии. – И если ты не прекратишь засорять мозги парню своими варварскими кельтскими понятиями, я сварю твой обеденный стейк до состояния подошвы от сапога.

– Молчу, молчу, шеф-повар Вселенной! – заржал Кухулин.

Колокольчик над дверью тихо звякнул.

В кафе вошла Кохаку. Она уже успела переодеться: вместо рабочего комбинезона на ней красовалось нежно-зеленое весеннее кимоно с вышитыми ветвями цветущей сливы, а в руках она держала небольшую деревянную коробочку, перевязанную шелковым шнурком