← Назад к обзору

...

Очаг на краю бурана

Ни тени изнеженности. Ни капли страха. Этот женоподобный, утонченный мальчик, которого во дворце Заполярного оберегали от сквозняков тяжелые парчовые портьеры, управлялся с грубой печью так ловко, словно провел у нее всю свою недолгую жизнь.

Аякс замер посреди промозглой избы, глядя на то, как сухие сосновые поленья с гулким треском оседают в чугунном чреве буржуйки. Рыжие отблески пламени скользили по бледной, почти прозрачной коже Кости, окрашивая темно-красные пряди в его белых волосах в цвет свежей крови. Десятый опустился на колени прямо перед открытой дверцей, не заботясь о пыли и саже, и протянул тонкие, изящные ладони к первому неуверенному теплу.

– Ты продолжаешь смотреть на меня так, будто я превратился в хиличурла, – сухо бросил юноша, не оборачиваясь. – Закрой заслонку на окне. Щели сквозят так, что огонь вытянет наружу.

Чайлд моргнул, стряхивая с себя оцепенение, и торопливо шагнул к крошечному оконцу, забитому досками. Ветер снаружи бесновался с утроенной силой, бросая в щели колючую ледяную пыль. Аякс навалился всем весом, прижимая расшатавшийся ставень и загоняя в паз деревянный брусок. Вой метели сразу приглушился, словно гигантский зверь, не сумев добраться до добычи, обиженно отступил на пару шагов в тайгу.

– Я просто пытаюсь понять, – Тарталья скинул промокшую насквозь безрукавку, оставаясь в одной тонкой нательной рубахе, и подошел ближе к печи. – Ты никогда не рассказывал о рудниках. Я думал... ну, не знаю. Что тебя нашли в какой-нибудь обедневшей дворянской семье на юге. У тебя повадки княжича, Костя. Ты вилку держишь так, будто родился с ней в зубах.

– В бараках быстро учишься подражать тем, кто стоит выше тебя, – Костя поднялся на ноги. Движение вышло плавным, но Аякс заметил, как мальчик едва заметно поморщился и прижал ладонь к пояснице. – Если ты говоришь как чернь, думаешь как чернь и выглядишь как чернь — тебя отправляют в забой в восемь лет. А если ты умеешь читать чужие расписки, вести учет руды для начальника смены и вовремя подсыпать белену в кашу надсмотрщика... твои шансы прожить до десяти возрастают втрое.

Костя произнес это с такой будничной интонацией, словно зачитывал рутинную сводку по поставкам зерна. Ни жалости к себе, ни показного драматизма. Чистый, сухой факт.

Аякс почувствовал, как внутри неприятно, остро сжалось сердце. Сам он в четырнадцать лет провалился в бездонный мрак, где его перековала Бездна, сделав из него орудие убийства. Но до того дня у него было детство. Были шумные ужины за широким семейным столом, запах свежеиспеченного матерью хлеба, отцовские сказки и смех сестры. У Кости, судя по всему, не было ничего, кроме промерзших деревянных нар и вечной борьбы за право сделать следующий вдох.

– И как же тебя заметила Царица? – тихо спросил Тарталья, опускаясь на деревянную скамью рядом с печью.

– Я украл партию очищенной руды, предназначавшуюся для личных лабораторий Дотторе, – тонкие губы Кости тронула едва уловимая, холодная усмешка. – Спрятал ее так надежно, что тайная канцелярия перерыла весь округ и ничего не нашла. Когда меня наконец поймали и привели к следователям, мне было десять с половиной. Я не стал умолять о пощаде. Я просто положил перед аудитором расчетную тетрадь, где по пунктам расписал, как охрана крадет вдвое больше, чем я, и предложил схему, при которой казна вернет убытки за месяц. Аудитор доложил наверх. Бумаги попали к Панталоне. А через две недели за мной приехала карета из Заполярного.

– Безумие, – покачал головой Чайлд. – Тебя должны были повесить.

– Царице не нужны мертвые воры, Аякс. Ей нужны те, кто видит систему насквозь и знает, как повернуть ее шестеренки.

Чайник на плите глухо забулькал, выбрасывая из носика струйку ароматного пара. Костя снял его обрывком старой тряпки, нашел на грубой полке две щербатые глиняные кружки и щедро сыпанул в них сушеную лесную мяту и брусничный лист из берестяного туеска.

– Пей, – он протянул кружку Аяксу, а сам сел рядом, поджав под себя ноги. – Тебе нельзя переохлаждаться. После Бездны твои каналы гидро-элемента до сих пор нестабильны. Думаешь, я не видел, как у тебя дрожали пальцы во время спарринга?

Тарталья виновато хмыкнул, принимая горячую глину в ладони. От напитка поднимался терпкий, смолистый дух тайги.

– Я в порядке. Это просто отголоски нарвала.

– Это истощение, идиот, – мягко, но безапелляционно отрезал Десятый.

В избе стремительно теплело. Деревянные стены, прогреваясь, начали отдавать накопленный за лето запах смолы и сухих трав. За окном не умолкала метель, но здесь, в этом крошечном пятачке света и жара, мир казался удивительно безопасным.

Костя сделал глоток, прикрыв глаза. Светлые, длинные ресницы легли на бледные скулы, отбрасывая тонкие тени. В неверном свете огня он выглядел до пугающего юным. Шестнадцать лет. В столицах других наций подростки в этом возрасте читали стихи у фонтанов, влюблялись и спорили с родителями об учебе. Костя же управлял тайной сетью доносчиков, подписывал смертные приговоры казнокрадам и спасал нацию от потопа, превращая первозданный океан в ледяные монолиты.

– Ты устал, – не спросил, а констатировал Аякс.

Костя не ответил. Лишь опустил кружку на лавку и тяжело, с тихим вздохом привалился виском к бревенчатой стене. Его длинные волосы растрепались, часть серебряных шпилек выпала еще во время перехода через буран, и теперь белые пряди мягкой волной спадали на плечи.

– В Фонтейне было слишком шумно, – наконец прошептал он, глядя в пляшущие языки пламени. – Вода везде. Она давит. Все эти судебные процессы, крики толпы, фальшивые улыбки дипломатов... А потом этот проклятый суд над тобой. Ты хоть представляешь, сколько золота мне пришлось перевести через теневые счета Банка, чтобы Нёвиллет закрыл глаза на разрушения в крепости Меропид?

– Прости, – Чайлд неловко потер затылок. – Я не думал, что все так обернется. Меня просто тянуло туда... в глубь.

– Знаю, – Костя повернул к нему лицо. В бледно-оранжевых глазах не было привычного льда. Только бездонная, почти смертельная усталость. – Ты всегда лезешь туда, где глубже и больнее всего. Как бешеный пес, который видит капкан и все равно сует туда морду, надеясь перекусить сталь.

– Но ведь перекусываю же, – нагло ухмыльнулся Тарталья, хотя в его синих глазах плескалась непривычная робость.

Он медленно, словно боясь спугнуть диковинную птицу, протянул руку и накрыл своей широкой, мозолистой ладонью тонкие пальцы юноши. Костя не отстранился. Напротив, его пальцы слегка дрогнули и переплелись с пальцами Аякса. Рука Десятого все еще оставалась прохладной, несмотря на жар печи.

– Перекусываешь, – тихо согласился Костя. – А мне потом приходится зализывать твои раны.

Аякс подался вперед. Кружка была забыта. Он осторожно, боясь показаться слишком тяжелым или напористым, привлек мальчика к себе. Костя не сопротивлялся — редчайший, почти невозможный для него момент абсолютной капитуляции перед чужой силой. Он позволил втянуть себя в кольцо крепких рук, уронил голову на широкое плечо Тартальи и закрыл глаза, вдыхая знакомый запах: морозный ветер, оружейная смазка и сумасшедший внутренний жар, который Чайлд носил в себе, как тлеющий уголь.

– Кость... – шепнул Аякс ему в макушку.

– Молчи. Просто посиди смирно. Ты греешь лучше этой развалюхи.

Тарталья улыбнулся — мягко, почти глупо, как улыбался только дома, когда укачивал на руках маленького Тевкра. Но здесь не было братской заботы. Здесь было нечто иное: темное, густое, замешанное на вине, взаимной зависимости и яростной, почти звериной привязанности.

Он начал медленно, методично поглаживать спину Кости, спускаясь ладонью вдоль позвоночника. Под тонкой тканью камзола ощущалась каждая косточка, каждый мускул — тугой, готовый к броску, но сейчас плавящийся от тепла.

– Знаешь, – пробормотал Аякс, перебирая пальцами белые с красным пряди, – Тоня сказала мне кое-что в театре, пока ты ходил за программой.

– И что же?

– Сказала, что у тебя глаза человека, который видел конец света и остался недоволен финалом.

Костя тихо, хрипло рассмеялся. Звук его смеха был таким редким, что Чайлд замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это чудо.

– Умная девочка. Вся в тебя, только мозгов больше.

– Эй!

– Правду говорю.

Костя шевельнулся, устраиваясь удобнее, и вдруг резко, властно перехватил инициативу. Он скользнул ладонью по шее Аякса вверх, запуская тонкие пальцы в рыжие кудри, и с неожиданной силой потянул его голову вниз.

Их взгляды встретились на расстоянии дыхания. В полумраке избы бледно-оранжевые глаза Десятого предвестника вспыхнули хищным, золотистым огнем. Вся слабость, вся напускная хрупкость растворились в долю секунды. Перед Тартальей снова был Предатель — опасный, непредсказуемый, держащий в узде половину правительственных тайн империи.

– Ты ведь притащил меня в этот лес не только ради тренировки, верно? – шепнул Костя, обжигая губы воина своим дыханием. – Ты хотел доказать мне, что этот край принадлежит тебе. Что здесь ты хозяин.

– Я хозяин только своему клинку, – хрипло отозвался Аякс, чувствуя, как по телу прокатывается знакомая, сладкая дрожь подчинения. Пульс ударил в виски. – А здесь... делай со мной что хочешь. Ты же знаешь, я не стану драться.

– Станешь, – усмехнулся юноша, слегка прикусив нижнюю губу Чайлда, до легкой боли, заставившей того тихо зарычать. – Ты всегда дерешься. Даже когда сдаешься.

Костя потянул его за ворот нательной рубахи, заставляя наклониться еще ниже, и впился в его рот жадным, требовательным поцелуем. В нем не было театральной нежности, которой Костя очаровывал Тоню, не было светской учтивости. Это был голодный, иссушающий поцелуй двух людей, выросших на краю бездны и знающих цену каждой минуте тепла.

Аякс застонал в чужие губы, подхватывая мальчишку под бедра и с легкостью поднимая его, усаживая к себе на колени. Костя обвил ногами его талию, не разрывая поцелуя, а пальцы юноши тем временем деловито расстегивали пуговицы на груди Тартальи, обнажая горячую, исчерченную старыми шрамами плоть.

В этой ветхой охотничьей избе, пока за тонкими стенами свирепствовала вечная мерзлота, они брали друг от друга то, чего никогда не дала бы им Снежная. Жизнь. Настоящую, бьющую через край, обжигающую до пепла.

Одежда летела на грубый дощатый пол, смешиваясь с сухими опилками. Аякс был сильнее, мощнее, его хватка могла дробить камень, но вел этот танец Костя. Его тихие, властные приказы, срывающиеся на прерывистый шепот, заставляли великого воина Фатуи замирать, менять ритм, сходить с ума от невозможности насытиться этим тонким, гибким телом. Каждый след зубов на плечах Тартальи, каждая царапина от коротких ногтей на спине были для него дороже любых боевых наград Ее Величества.

Когда все стихло, печь уже почти прогорела, оставив лишь толстый слой рубиновых углей, дышащих ровным, густым жаром.

Они лежали на узком деревянном топчане, сдвинутом вплотную к теплым кирпичам. Тарталья накрыл их обоих своим тяжелым, подбитым волчьим мехом тулупом, плотно подоткнув края, чтобы ни один сквозняк не потревожил его сокровище.

Костя спал, уткнувшись носом в ключицу Аякса. Его дыхание было глубоким и размеренным — впервые за многие недели без тревожных вздрагиваний и кошмаров. Одна рука юноши покоилась на груди воина, прямо над бьющимся сердцем, словно даже во сне он контролировал этот неукротимый мотор.

Аякс не спал. Он лежал, боясь шелохнуться, и смотрел в потолок, где плясали тусклые тени от углей. Ему казалось невероятным, что этот мальчик — холодный стратег, жестокий дознаватель и непревзойденный интриган — сейчас так беспомощно жмется к нему в поисках тепла, похожий на слепого котенка, нашедшего свое укрытие от бури.

«Я убью любого, кто тронет его», — с абсолютной, кристальной ясностью подумал Тарталья. Это не было приказом Царицы или долгом службы. Это было первобытное, глубинное решение зверя, защищающего свое логово.

Метель за стенами начала стихать ближе к утру. Ветер больше не выл, а лишь лениво перебирал ветви сосен, стряхивая с них тяжелые шапки свежего снега.

Первый бледный луч северного рассвета пробился сквозь щели в ставнях, упав тонкой полосой на лицо спящего Кости. Мальчик поморщился, забавно наморщив аккуратный нос, и сонно зарылся лицом глубже в шею Аякса, издав тихое, невнятное мычание.

– Еще рано, Ваше Предательство, – прошептал Тарталья с широкой, глупой улыбкой, осторожно целуя его в висок, туда, где белые волосы пахли дымом и мятой. – Спи. До деревни дойдем к полудню.

Костя приоткрыл один глаз — мутный от сна, бледно-оранжевый, невероятно теплый.

– Если ты... – пробормотал он хриплым со сна голосом, – ...хоть кому-нибудь во дворце расскажешь, как я растапливал эту печь...

– Ни единой живой душе, – поклялся Аякс, прижимая его крепче. – Это останется в тайге.

– Хорошо, – Костя снова закрыл глаза, окончательно расслабляясь в кольце сильных рук. – И потребуй у Пульчинеллы компенсацию за тулуп. Мы его испачкали смолой.

Чайлд тихо, счастливо рассмеялся, слушая, как затихает буран и как за окном начинается новый, ослепительно белый день.