...
Северный ветер над пеплом
Кощей Кощеевич, директор Колдотворца, обладал редчайшим для тысячелетнего мага свойством: он умел выглядеть так, словно происходящее вокруг его ни капли не волновало, даже если в этот момент рушился мир. Вот и сейчас, стоя рядом со своим преподавателем Защиты от тёмных искусств в проходе перед распахнутыми дверями Большого зала, он лишь слегка приподнял тонкую темную бровь. В его ледяных серых глазах читался вполне недвусмысленный вопрос: «Ну и что ты устроила?»
Эмилия Громова, в девичестве Поттер, не удостоила начальство даже взглядом. Она стояла прямо, заложив руки за спину под отороченной серебристым мехом мантией глубокого сапфирового оттенка. Светлые, отливающие чистым золотом волосы были собраны в идеально гладкий, строгий узел на затылке. Лицо ее оставалось непроницаемой маской спокойствия, хотя внутри всё клокотало от гремучей смеси дикой усталости и глухого раздражения.
Три дня. Старый хрыщ дал ей всего трое суток на то, чтобы вместо застрявших во Франции манерных девиц Шармбатона состряпать выход, достойный северной школы. И все три дня в преподавательской Колдотворца звенел отборный, виртуозный русский мат, которому Эмилия научилась за годы сибирских экспедиций и фиктивного замужества.
– Потерпишь, Кощей, – одними губами, на чистейшем русском бросила она, глядя строго перед собой. – Сам кашу заварил со своим обменом.
Директор едва заметно усмехнулся уголком губ.
А в Большом зале Дамблдор, лукаво сверкнув очками-половинками, снова поднял руку, призывая затихшую после грозного марша дурмстранговцев толпу к вниманию.
– А теперь, – провозгласил директор Хогвартса, чей голос раскатился под заколдованным сводом, – встречайте! Студенты Колдотворца!
Эмилия сделала шаг назад, пропуская учеников, и коротко кивнула старшекурсникам.
Тишину зала разорвал не свист и не топот. Это был низкий, вибрирующий гул, словно где-то высоко в горах сорвалась лавина.
В распахнутые двери ворвался колючий, пахнущий морозом и хвоей вихрь. Но стоило ученикам Хогвартса испуганно вскрикнуть, как ледяной ветер закружился в центре зала, превращаясь в чистый искрящийся снег. Вперед вылетели шестеро рослых парней в темных кафтанах. В их руках не было привычных тонких палочек – с ладоней срывались живые языки морозного, лазурного пламени.
Студенты двигались синхронно, с пугающей воинской точностью, переходя от тяжелых, чеканных шагов к стремительным выпадам. Лазурный огонь под их руками свивался в причудливые узоры, очерчивая в воздухе силуэты гигантских медведей и раскинувших крылья соколов. Следом за ними легкой, летящей поступью вышли девушки. Одного плавного взмаха их расшитых жемчугом рукавов хватило, чтобы лазурное пламя парней с шипением распалось на миллионы крошечных хрустальных звезд. Звезды взмыли под потолок, расчертив темное небо зала северным сиянием невероятной красоты, а затем осыпались на столы безвредным, тающим прямо в воздухе серебряным дождем.
Зал взорвался аплодисментами. Ошарашенные гриффиндорцы вскочили со своих мест, когтевранцы восторженно вытягивали шеи, а на лицах обычно невозмутимых слизеринцев читалось неподдельное уважение.
Кощей медленно склонил голову, окинув зал самодовольным взглядом.
– Недурно, Эмилия Андреевна, – негромко проронил он. – Премию выпишу. Рублями.
– Оставь себе на гробовые, бессмертный, – сухо парировала она, заставляя себя сохранять величественную осанку, пока внутри всё сжималось в ледяной комок.
Она вернулась. Спустя почти два десятка лет она снова стояла под этими сводами. Камни Хогвартса помнили ее смех, ее слезы, ее унижение. Но теперь она была другой. Никто не узнает в строгой, холодной мадам Громовой ту наивную девчонку с растоптанным сердцем.
– Прошу занять места! – гремел голос Дамблдора. – Студенты Колдотворца, ваш стол – Гриффиндор!
Русские волшебники, сбросив напускную суровость, с улыбками двинулись к столу с алыми знаменами. Эмилия проводила их внимательным взглядом – ее строгие правила дисциплины работали безупречно: никто не толкался, старшие вежливо пропустили младших. Зато сама она, следуя за Кощеем к преподавательскому помосту, чувствовала, как на затылке горят две невидимые дыры.
Из-за чудовищной переутомленности и желания поскорее оказаться в тишине она не смотрела по сторонам. Ее усадили на самый край длинного стола, далеко от центра, где восседал Дамблдор. И слава Мерлину. Рядом оказался какой-то седовласый старичок в твидовой мантии, тут же принявшийся расспрашивать ее о сибирских метелях.
Эмилия вежливо отвечала, изредка пригубливая тыквенный сок, и старательно игнорировала ощущение чужого взгляда. Черные глаза, прожигавшие ее через весь преподавательский стол, казались фантомной болью из прошлой жизни.
Она не смотрела на Северуса Снейпа. И уж тем более не смотрела на Минерву МакГонагалл, чье лицо побелело так, будто декан Гриффиндора увидела перед собой восставшего из могилы инфернала.
***
Пир тянулся мучительно долго. Когда Дамблдор наконец отпустил сытых и гудящих от впечатлений студентов по спальням, Эмилия с облегчением поднялась. Всё, чего ей хотелось – это добраться до отведенных колдотворцам комнат в гостевом крыле, наложить на дверь запирающие чары и проспать часов двенадцать.
Она уже направилась к боковому выходу из зала, легко лавируя между стайками учеников, как дорогу ей преградила высокая, прямая, как стрела, фигура в изумрудной мантии.
– Мисс Поттер? – Голос Минервы МакГонагалл сорвался, дрогнув на втором слоге. Ее губы тряслись, а пальцы судорожно вцепились в собственную палочку.
Эмилия замерла. Внутри всё оборвалось и полетело в черную бездну.
– Вы обознались, мадам, – на безукоризненном английском, но с легким, нарочитым славянским акцентом произнесла она, глядя прямо поверх очков профессора трансфигурации. – Меня зовут Эмилия Громова. Преподаватель Колдотворца. Прошу простить, я крайне утомлена с дороги.
Она попыталась сделать шаг в сторону, но путь ей отрезала длинная черная тень.
Северус Снейп возник словно из ниоткуда. Его лицо, осунувшееся, бледное, с глубокими тенями у глаз, застыло в выражении какого-то дикого, яростного неверия. Черные глаза впились в ее лицо, сканируя каждую черточку: золотистые волосы, форму скул, янтарно-желтую радужку глаз, которую невозможно было скрыть никакими чарами.
– Не лги, – прошипел он. Голос его был глухим, хриплым, будто он разучился говорить. – Не смей лгать, Эмили.
Прежде чем она успела выхватить палочку или позвать Кощея, МакГонагалл железной хваткой вцепилась в ее локоть. Снейп бесшумно, но непреклонно шагнул вперед, отрезая путь к отступлению. Вдвоем они буквально втолкнули ее в боковую дверь, ведшую в пустующую учительскую, и Снейп с глухим стуком захлопнул дубовую створку, невербально наложив на нее с десяток заглушающих чар.
– Что вы себе позволяете?! – вспыхнула Эмилия, отступая к массивному столу. Меховая мантия взметнулась. – Я иностранный дипломатический представитель! Если мой директор…
– Замолчи, ради всего святого, замолчи! – выдохнула Минерва. Слезы брызнули из ее глаз, смывая всю ее привычную строгость. Пожилая волшебница сделала шаг вперед и, не удержавшись, протянула дрожащую руку, коснувшись щеки Эмилии. – Живая… Великий Годрик, ты жива…
Эмилия отпрянула от ее руки, словно от раскаленного железа. Ее янтарные глаза полыхнули холодом.
– Я умерла для этой страны семнадцать лет назад. И у меня не было ни малейшего желания воскресать. Вы нарушаете протокол, профессор МакГонагалл. Выпустите меня. Немедленно.
Дверь тихо скрипнула. Защитные чары Снейпа рассеялись как дым под легким касанием Альбуса Дамблдора. Старый директор вошел бесшумно, его лицо было печальным и непривычно торжественным.
– Здравствуй, девочка моя, – тихо произнес старик. – Мы искали тебя. Годами.
– Плохо искали, – отрезала Эмилия, скрестив руки на груди. Сердце колотилось в горле, но она заставляла голос звучать ровно, почти язвительно. – Хотя, скорее всего, вздохнули с облегчением. Минус одна проблема для безупречного рода Поттеров. Надеюсь, Джеймс закатил знатную вечеринку в честь моего побега? Он ведь так любит фейерверки за чужой счет. Наверное, до сих пор со своим дружком Блэком травят байки в «Трех метлах» о том, как ловко избавились от чокнутой сестры?
В комнате повисла тишина. Страшная, удушливая тишина, от которой воздух показался наэлектризованным.
Снейп замер. Его пальцы, сжимавшие край мантии, побелели. Он смотрел на нее так, словно она заговорила на мертвом языке.
МакГонагалл судорожно всхлипнула, прижав ладонь ко рту.
– Эмили… – едва слышно выговорила декан Гриффиндора. – Ты… ты ничего не знаешь?
Эмилия нахмурилась. Саркастическая усмешка начала медленно сползать с ее лица, сменяясь глухим, инстинктивным чувством тревоги.
– Что я должна знать? Я не читаю британских газет. В тайге почту не доставляют, знаете ли. Я разорвала все связи с этим островом в тот день, когда села на корабль. И мне плевать, как поживает мой драгоценный брат. Женился на своей ненаглядной Лили? Стал министром магии? Купается в лучах славы?
– Джеймс мертв, Эмили.
Слова Дамблдора упали в тишину, как пушечные ядра. Тяжелые. Необратимые.
Эмилия застыла. Время словно замедлило свой бег.
– Что?.. – сорвалось с ее губ. Звук получился жалким, тонким.
– Джеймс и Лили погибли, – мягко, но безжалостно продолжил старый директор, глядя на нее сквозь очки полными невыносимой скорби глазами. – Тринадцать лет назад. В Хэллоуинскую ночь. Их убил Волан-де-Морт.
Земля под ногами Эмилии качнулась. Комната поплыла. Яркий свет каминного пламени на миг показался ядовито-белым.
– Нет, – прошептала она, мотнув головой. – Нет, это чушь. Джеймс… он же… он лучший. Он всегда выкручивался. Он не мог…
– Их предали, – глухо произнесла МакГонагалл, и по ее щекам текли крупные слезы. – Сириус Блэк выдал их Сами-Знаете-Кому. Питер Петтигрю погиб, пытаясь отомстить. Сириус в Азкабане… Был там до прошлого года. Вся твоя семья, Эмили… Твои родители сгорели от драконьей оспы еще до окончания войны. А потом… потом погибли Джеймс и Лили.
– Вы… вы лжете, – Эмилия сделала шаг назад, наткнувшись спиной на край стола. Пальцы судорожно вцепились в полированное дерево. Дышать стало нечем. Воздух превратился в битое стекло. – Это какая-то дурная шутка. Очередной дурацкий розыгрыш, да? Сейчас выйдет Сириус, начнет смеяться…
– Мы похоронили тебя, Эмили, – вдруг раздался низкий, хриплый голос Снейпа.
Она перевела на него невидящий, остекленевший взгляд. Зельевар стоял неподвижно, его лицо казалось высеченным из серого гранита, но в глазах плескалась такая бездна вины и застарелой муки, что на него было страшно смотреть.
– После твоего исчезновения Джеймс перевернул всю страну, – продолжал Северус, и каждое его слово звучало как удар погребального колокола. – Когда началась война, Пожиратели смерти начали охоту за орденцами и их семьями. Через два года авроры нашли пепелище конспиративной квартиры во Франции. Останки были уничтожены Адским пламенем. Там нашли твой кулон со снитчем. Джеймс… Джеймс опознал его. Он рыдал на твоей пустой могиле в Годриковой Впадине, Поттер. Он считал, что это он убил тебя, когда ты сбежала после той проклятой ссоры.
– Пустая… могила?.. – эхом повторила она.
– Он назвал сына в твою честь, – добила ее МакГонагалл, и этот удар оказался окончательным. – Гарри Джеймс Поттер. Но второе его имя должно было быть твоим, если бы родилась девочка. Эмили… твой племянник сидит там, в Большом зале. За столом Гриффиндора. Он круглый сирота. Он жил у магглов, у этих бессердечных Дурслей, ничего не зная о магии до одиннадцати лет!
– Племянник… – звук собственного голоса показался Эмилии чужим, доносящимся со дна глубокого колодца.
У нее был племянник. Сын Джеймса. Сын Джеймса, у которого не было отца. Потому что Джеймс… Джеймс гниет в сырой земле Годриковой Впадины уже тринадцать лет.
В памяти ослепительной вспышкой возник образ: растрепанные черные вихры, съехавшие круглые очки, виноватая, глупая мальчишеская улыбка у подземелий. *«Прости меня, ладно?.. Я просто хотел, чтобы все было красиво…»* А она прошла мимо. Она бросила его. Она заставила его думать, что он стал причиной ее смерти.
Кровь с шумом отлила от головы. Звуки пропали. Большой мир со всеми его турнирами, фальшивыми паспортами, сибирскими снегами и обидами двадцатилетней давности схлопнулся в одну черную, ледяную точку.
Эмилия не закричала. Из ее глаз не полились истерические слезы – они лишь заблестели, застыв в уголках век мутной пленкой. Она просто перестала дышать. Колени подогнулись, словно перерубленные мечом, и ее хрупкое тело безвольно соскользнуло вниз, в спасительную тьму обморока.
Она не упала на каменный пол.
Длинные, худые руки в черных суконных рукавах перехватили ее поперек талии еще в воздухе, резко прижав к груди. Снейп опустился на одно колено, удерживая потерявшую сознание женщину. Его пальцы, длинные и тонкие, судорожно вжались в мех ее сапфировой мантии.
– Эмили… – вырвалось из его груди, тихо, беспомощно, как много лет назад у того сырого поворота в подземелья, когда он наговорил ей столько ядовитых, непростительных слов, пытаясь защитить собственное уязвленное самолюбие.
Золотистая прядь выбилась из ее строгого узла и упала ему на запястье. Она была живой. Теплой. Не пеплом.
Минерва опустилась рядом, дрожащей рукой нащупывая пульс на шее бывшей ученицы:
– Альбус… она истощена. Шок… Мерлин, мы вывалили на нее всё разом…
– Отнесите ее в лазарет, Северус, – тихо, без привычной искорки в глазах распорядился Дамблдор, глядя на бледное лицо женщины. – Турнир подождет. Сегодня семье Поттеров предстоит слишком много воскрешений.
Снейп не ответил. Он легко, словно она ничего не весила, поднял Эмилию на руки. Ее голова бессильно запрокинулась ему на плечо.
Он шел по темным коридорам Хогвартса, прижимая к себе призрак своего самого позорного греха, и впервые за долгие годы его собственное, давно обратившееся в лед сердце забилось с глухой, неистовой болью.