Дпс
Анатомия уязвимости
Больница пахла спиртом, хлоркой и стерильной тревогой. Этот холодный, въедливый запах моментально выбил из головы остатки адреналинового дурмана, оставив Кристину наедине с ноющим, избитым телом.
Когда действие шока прошло, накатила боль. Каждое движение отзывалось глухим, жгучим протестом в ребрах и пояснице. Даже неглубокий вдох казался непосильным трудом, словно на грудную клетку положили бетонную плиту. Ее переодели в больничную сорочку, стянув испачканный в асфальтовой крошке бомбер и разрезав дорогие джинсы на бедре, где расплывалась багровая гематома.
Майоров не отходил ни на шаг. Он так и остался в своей полевой форме — без разгрузки и автомата, которые сдал напарникам прямо у въезда в приемный покой, но в тяжелых армейских штанах, берцах и черной футболке, обтягивающей широкие плечи. На локтях и коленях въелась серая городская пыль с того самого перекрестка. Его присутствие в узком коридоре травматологического отделения выглядело почти абсурдным: массивный, плечистый омоновец с угрюмым лицом среди худеньких медсестер и каталок казался инородным телом. Но спорить с ним никто из персонала не решился — от одного его взгляда санитары инстинктивно вытягивались по струнке.
– Переломов нет, – пожилой травматолог с усталыми глазами повесил на негатоскоп свежие снимки рентгена и постучал по ним костяшкой пальца. – Ребра целы, трещин не вижу. Позвоночник, к счастью, тоже без повреждений — шлем и экипировка отработали на отлично. Сотрясение мозга легкой степени, гематомы, ссадины. Но основной удар пришелся на грудную клетку и левый бок. Обширный, очень глубокий ушиб мягких тканей и надкостницы. Дышать будет больно еще минимум пару недель.
– Обезболивающее уже укололи? – глухо спросил Саша, стоя у изголовья смотровой кушетки. Его пальцы безотчетно сжимали спинку кровати так, что металл тихо поскрипывал.
– Ввели нестероидный противовоспалительный препарат с анальгетиком, – кивнул врач. – Сейчас переведем в палату. Капельницу поставим, чтобы снять отек. Но постельный режим строгий, барышня. Никаких резких движений. Вашему организму крупно повезло, считайте, в рубашке родились.
– В кожаной куртке, – сдавленно пробормотала Кристина с кушетки, кривя разбитые губы в слабом подобии усмешки.
– Помолчи лучше, каскадерша, – негромко, но веско осадил ее Саша, опуская ладонь ей на макушку и осторожно перебирая пальцами спутанные темные пряди.
Когда доктора вышли, оставив их в боксе одних перед транспортировкой в палату, Крис повернула голову к Майорову. В палате мягко гудели люминесцентные лампы.
– Саш, иди на базу, – тихо попросила она, глядя на темные круги под его глазами. – Ты грязный весь. И смена твоя… Тебе влетит от начальства.
– Не влетит, – отрезал он, даже не шелохнувшись. – Рапорт я написал прямо на капоте патрульки. Командир в курсе. Водилу на освидетельствование увезли, там два промилле, прав его лишат до конца жизни, а по факту ДТП с пострадавшей пойдет под уголовку. Я лично прослежу, чтобы ни один его звонок «нужным людям» не сработал.
– Ты из-за меня подставишься…
– Кристина, закрой рот, – Саша наклонился ближе, упираясь руками по обе стороны от ее подушки. В его карих глазах плескалась затаенная буря — смесь облегчения, дикой злости и того первобытного собственничества, которое она всегда в нем одновременно и ненавидела, и до безумия любила. – Я три месяца с ума сходил. Думал, гордость свою потешишь и вернешься. А ты чуть под колеса не легла на моих глазах. Ты хоть понимаешь, что со мной было, когда я эту лису на баке увидел?
Крис сглотнула вязкую слюну. Ее пальцы робко потянулись к его предплечью, нащупывая жесткие мышцы, нагретые жаром его тела.
– Понимаю, – едва слышно ответила она, впервые не пытаясь спорить или огрызаться. – Прости.
Саша тяжело выдохнул, уткнувшись лбом в ее здоровое плечо на пару секунд. Запах его кожи, знакомый до боли, заглушил ненавистный больничный дух, и Кристина почувствовала, как внутри наконец отпускает ледяной узел, стягивавший легкие все эти часы.
Тишину разорвал стук быстрых, нервных шагов в коридоре. Звук женских каблуков по линолеуму был слишком торопливым, а тяжелая мужская поступь позади — слишком уверенной и властной, чтобы ошибиться.
Родители.
Кристина внутренне сжалась, приготовившись к урагану. Кто-то из полиции или приемного покоя уже успел связаться с Виктором Сергеевичем Солдатовым — в этом городе фамилия ее отца открывала любые двери и поднимала на уши дежурные части за считанные минуты.
Дверь бокса распахнулась с глухим стуком.
– Кристина! Боже правый, Кристина!
Елена Павловна влетела в палату, на ходу распахивая дорогое кашемировое пальто. Ее безупречная укладка слегка сбилась, а на холеном лице застыл неподдельный материнский ужас. Следом за ней широким, чеканным шагом вошел отец. Виктор Сергеевич, в расстегнутом темном пиджаке, с поседевшими на висках волосами и тяжелым подбородком, моментально окинул пространство цепким, сканирующим взглядом человека, привыкшего ликвидировать кризисы любого масштаба.
И этот взгляд мгновенно споткнулся о фигуру Саши.
– Мама, папа, со мной все… – начала было Кристина, пытаясь приподняться на локтях, но тут же зашипела от острой, режущей боли в ребрах.
– Лежать! – одновременно и в один голос рявкнули Саша и Виктор Сергеевич.
Они переглянулись. На секунду в комнате повисла густая, звенящая пауза.
Елена Павловна, уже протянувшая руки к бледной щеке дочери, замерла на полпути и медленно перевела взгляд на парня. Ее брови взлетели вверх, а глаза, полные слез, округлились.
– Саша?.. – выдохнула она, словно увидела призрака. – Господи… Саша, ты здесь?
Майоров выпрямился во весь свой немалый рост, автоматически принимая полустроевую стойку. На его лице не дрогнул ни один мускул, хотя Крис видела, как напряглась его челюсть.
– Здравия желаю, Елена Павловна. Виктор Сергеевич, – негромко, уважительно произнес он. – Я был на смене. Авария произошла прямо перед нашей машиной.
– Перед вашей машиной?.. – мать всплеснула руками, на мгновение забыв обо всем, и шагнула к Саше, импульсивно схватив его за локоть. – Ты был там? Ты ее вытащил?
– Ее вытаскивать не пришлось, она сама среагировала, – Саша бросил короткий, предостерегающий взгляд на Кристину, которая нервно кусала губы. – В нее въехал нетрезвый гражданин на светофоре. Удар в заднее колесо. Кристина сумела уйти от прямого столкновения с фургоном, положила мотоцикл на бок. Сгруппировалась.
Отец подошел вплотную. Его взгляд, обычно жесткий и не терпящий возражений, сейчас потемнел от сдерживаемых эмоций. Он посмотрел на разбитый шлем, лежащий на тумбочке у кровати — глубокая трещина на затылочной части и исцарапанный визор красноречиво говорили о том, чем все могло закончиться. Затем Виктор Сергеевич перевел глаза на дочь, лежащую под тонким одеялом, и наконец — на Сашу. На его пыльную форму, сбитые пальцы и темные круги под глазами.
– Врачи что говорят? – отрывисто спросил Солдатов-старший, обращаясь исключительно к Майорову, словно признавая его главным в этой ситуации.
– Переломов нет, внутренние органы целы, голова без тяжелых последствий, – четко доложил Саша, как на рапорте. – Но очень сильный ушиб грудной клетки и ребер. Мягкие ткани разбиты. Сейчас прокапают, снимут спазм и переведут в отдельную палату. Нужен покой. И никаких нагрузок минимум месяц.
Виктор Сергеевич шумно, тяжело выдохнул через нос. Плечи крупного бизнесмена, ворочавшего миллиардными контрактами, едва заметно опустились. Он протянул широкую ладонь вперед.
– Спасибо, сынок, – глухо произнес отец Кристины.
Это простое рукопожатие значило больше, чем любые многословные благодарности. Саша крепко пожал протянутую руку, коротко кивнув:
– Не за что. Это моя работа. И… не только работа.
– Да какая к черту работа! – не выдержала Елена Павловна, промокая платком уголки глаз, но в ее голосе сквозило колоссальное облегчение. Она перевела сердитый, но полный любви взгляд на дочь. – Кристина! Ты с ума сошла?! Мы же просили тебя продать этот проклятый мотоцикл! Ты понимаешь, что мы пережили за те полчаса, пока ехали сюда с другого конца города?! Отец чуть всех гаишников на уши не поднял!
– Мам, ну началось… – слабо простонала Крис, откидывая голову на подушку и зажмуриваясь. – Я виновата, что в меня пьяный въехал? Я на красный стояла. По правилам!
– По правилам она стояла! – вскинулся Виктор Сергеевич, поворачиваясь к дочери. Его голос загремел под сводами бокса, заставив санитарку за дверью испуганно притихнуть. – Тебе двадцать три года, а мозгов как у воробья! Сколько раз я говорил — оставь этот металлолом! Хочешь скорости — езжай на трек, найми инструктора! Ты хоть представляешь, если бы Сашкиного экипажа там не было?! Кто бы тебя с асфальта соскребал?!
– Виктор, тише, ей больно, – осадила мужа Елена Павловна, мягко опускаясь на край кушетки и гладя дочь по здоровой руке. – Не кричи на нее сейчас.
Кристина упрямо надула губы, но в уголках глаз блеснули предательские слезы — не от боли, а от той невыносимой родительской опеки, которую она всю жизнь считала клеткой, но которая сейчас казалась спасительным кругом.
Она скользнула взглядом по отцу, по матери и наткнулась на Сашу. Майоров стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с легким, едва заметным прищуром. На его губах играла та самая полуулыбка, которая всегда выводила ее из себя: спокойная, уверенная, все понимающая.
«Любимчик родителей», – с досадой подумала Крис, но тут же поймала себя на мысли, что если бы не этот «любимчик», она бы сейчас задыхалась от ужаса в одиночестве.
– Так, – Виктор Сергеевич поправил манжеты рубашки, возвращая себе деловой, собранный тон. – Заведующего отделением я уже предупредил, палату выделили лучшую на третьем этаже. Врачи будут высшей категории. Теперь по поводу виновника. Саша, кто за рулем был?
– Некто Колесников, – ровно ответил Майоров, и взгляд его карих глаз снова стал тяжелым, ледяным. – Владелец пары автосалонов в центре. Пытался размахивать какими-то корочками и орать, что у него брат в прокуратуре.
Виктор Сергеевич издал короткий, злой смешок, от которого у любого подчиненного на его стройках похолодело бы внутри.
– Колесников, значит. Мелкая сошка. Брат в прокуратуре ему теперь не поможет. Я лично прослежу, чтобы этот урод сел, и сел надолго. Никаких условных сроков и мировых соглашений. Мои юристы уже выехали в райотдел.
– Мои ребята из батальона тоже протокол составили без сучка и задоринки, – добавил Саша. – Экспертизу на алкоголь провели сразу. Так что шансов отмазаться у него ноль.
Отец удовлетворенно кивнул, бросив на Майорова взгляд, полный неподдельного одобрения. Затем он посмотрел на часы, потом на жену:
– Лена, иди к врачам, оформи пропуск на круглосуточное посещение. И распорядись, чтобы из дома привезли вещи и постельное белье. Я спущусь на первый этаж, надо пару звонков сделать по поводу уголовного дела.
– Хорошо, дорогой, – мать поднялась, поцеловала Кристину в лоб, заправив выбившуюся прядь. – Мы сейчас вернемся, родная. Лежи спокойно, не двигайся. Саша, ты… побудешь с ней?
– Никуда я не уйду, Елена Павловна, – спокойно ответил он.
Родители вышли, прикрыв за собой белую дверь. В коридоре затихло эхо их шагов и негромкие властные распоряжения отца по телефону.
В палате снова воцарилась тишина.
Кристина перевела дыхание, чувствуя, как введенное лекарство начинает медленно растекаться по венам спасительным теплом, притупляя острые грани боли.
– Ну что, Солдатова? – негромко спросил Саша, подходя вплотную к кушетке и опускаясь на металлический табурет рядом с ней. – Опять я у твоих родителей в фаворе. Кажется, теперь твой отец меня усыновит.
– Заткнись, Майоров, – слабо фыркнула Крис, но тут же поморщилась, прижав ладонь к ребрам. – Черт… даже смеяться больно.
– А ты не смейся, – он осторожно перехватил ее пальцы, накрывая их своей широкой, мозолистой ладонью. – И не дергайся. Врач сказал — сильный ушиб. Будешь лежать как миленькая, пить таблетки и слушать маму с папой. И меня.
– С какой это стати я должна тебя слушать? – вздернула подбородок Кристина, пытаясь включить свою привычную броню, хотя глаза выдавали ее с головой.
Саша медленно наклонился к ней. Расстояние между их лицами сократилось до нескольких сантиметров. Она отчетливо видела каждую крапинку в его темно-карих глазах, крошечный шрам у левой брови и жесткую линию губ.
– С такой, Солдатова, что ты от меня больше никуда не денешься, – тихо, с непоколебимой уверенностью сказал он, глядя ей прямо в душу. – Мотоцикл твой восстановлению не подлежит — раму повело, хвост всмятку. Так что сезон для тебя закрыт. А когда встанешь на ноги… вещи твои я из квартиры родителей лично заберу. Сама не соберешь — я помогу.
Кристина замерла, вглядываясь в его лицо. Ее сердце, еще недавно бившееся в паническом ритме на холодном асфальте, сейчас глухо и размеренно стучало в унисон с его дыханием. Все эти три месяца глупой разлуки, телефонного молчания, показной независимости и дорогих вечеринок вдруг показались мелкой, бессмысленной пылью. Настоящим было только это — его тяжелая, теплая рука, сжимающая ее онемевшие пальцы, и этот невыносимо упрямый взгляд, за которым скрывалась готовность перевернуть ради нее целый мир.
– Ты наглый, Майоров, – прошептала она, и слабая, искренняя улыбка впервые за этот вечер коснулась ее губ. – Невыносимо наглый ментовский солдафон.
– Знаю, – спокойно согласился Саша. Он осторожно, боясь причинить боль, коснулся губами ее горячего лба, задерживаясь на пару секунд. – Зато живая. А с остальным разберемся.
Когда дверь снова тихо скрипнула, впуская в палату санитаров с каталкой и вернувшуюся с пакетами мать, Кристина не выпустила его руку. И Саша свою ладонь тоже не разжал.