← Назад к обзору

Djohan and North

Искупление пеплом

Ночная тьма в просторной спальне пентхауса казалась осязаемой, густой и тяжёлой, словно пропитанной невысказанной болью. За панорамными окнами раскинулся Бангкок — океан неоновых огней, чужих жизней и чужого счастья. Норт сидел на подоконнике, подтянув худые колени к подбородку и обхватив их руками. Он казался бесплотной тенью, призраком того наивного юноши, который ещё месяц назад заливался смехом в этих самых стенах.

Дверь спальни тихо щелкнула. Послышались тяжелые, медленные шаги. Норт даже не повернул головы — он слишком хорошо знал эту поступь.

Джохан остановился в нескольких шагах от него. В полумраке его высокий силуэт казался устрашающим, но в осанке больше не было прежней царственной небрежности. Плечи мужчины были напряжены, пальцы судорожно сжаты в кулаки.

– Сколько ты ещё собираешься морить себя голодом? – хрипло спросил Джохан. Его голос дрожал от сдерживаемой смеси ярости, страха и невыносимой тоски. – Ты не ел со вчерашнего утра. Врачи говорят, если так пойдет дальше, тебя придется перевести на капельницы.

Норт горько, беззвучно усмехнулся, глядя на свое отражение в темном стекле.

– Капельницы? Как заботливо, господин Джохан. Вы всегда умели держать свою собственность в исправном состоянии.

– Перестань, – глухо выдохнул мужчина, сделав шаг вперед. – Не смей так говорить со мной.

– А как мне говорить? – Норт наконец повернул лицо. В его потухших глазах отразились холодные огни автострады. – Напомни мне, каков мой статус по прейскуранту? Бедный студент, разбивший антиквариат? Мальчик по вызову, отрабатывающий долг в двести тысяч бат? Или удобная вещь, которую можно подобрать на улице, когда тебе вздумается, и заставить поверить в сказку о великой любви?

– Я никогда не считал тебя вещью! – рявкнул Джохан, теряя контроль.

Он рванулся вперед, одним рывком опустился на колени перед подоконником и схватил Норта за запястья, прижимая их к стеклу. Норт даже не вздрогнул. Он просто смотрел на него — без страха, без злобы, с убийственным, парализующим безразличием.

– Тогда почему ты солгал? – тихо спросил юноша. Каждое слово сочилось ядом накопленной боли. – Зачем ты придумал этот брак? Зачем шептал мне каждую ночь, что мы мечтали об этих детях? Ты ведь знал... знал, что я чувствовал, когда потерял того, первого малыша. Я умирал в той палате, Джохан! Я сбежал, потому что считал себя уродом, бракованным ничтожеством, не способным даже выносить ребенка от любимого человека. А ты нашел меня, ударил правдой о землю и стер всё, чтобы слепить идеальную куклу под свои прихоти.

– Потому что ты сбежал! – выкрикнул Джохан в самое лицо Норта, и в темноте блеснули влажные дорожки на его щеках. Впервые за всё время Норт видел, как его безупречный, несокрушимый хозяин плачет. – Ты бросил меня одного с этой проклятой болью! Ты думаешь, страдал только ты?!

Хватка Джохана ослабла, пальцы соскользнули с запястий Норта, но мужчина не поднялся. Он остался стоять на коленях, уронив голову на тонкие бедра юноши. Его широкие плечи мелко вздрагивали.

– Ты сбежал из больницы, даже не дав мне объясниться, – надломленным шепотом заговорил Джохан, зарываясь лицом в мягкую ткань пижамы Норта. – Ты решил за нас обоих, что ты «бракованный». А я... я пришел в палату с документами о регистрации нашего брака, Норт. Я хотел увезти тебя, укрыть ото всех, нанять лучших профессоров мира, чтобы вылечить твою душу и тело. А постель была пуста.

Норт замер. Слова эхом отдавались в его висках, сталкиваясь с плотной стеной его обиды.

– Целый год, – продолжал Джохан, и его голос душили слезы. – Целый год я жил в персональном аду. Я не спал больше двух часов в сутки. Я перевернул весь Таиланд, нанял десятки детективов. Я искал тебя в каждом приюте, на каждом вокзале, в каждой гребаной канаве! Когда я увидел тебя у того круглосуточного маркета — промокшего, в рваных кедах, таскающего тяжелые ящики — моё сердце разорвалось на куски. Ты готов был гнить за гроши, лишь бы не быть со мной!

– Ты заставил меня платить за разбитую вазу моим телом... – едва слышно парировал Норт, хотя его дыхание сбилось.

– К черту эту вазу! – Джохан вскинул голову. Его глаза горели безумным, исступленным огнем. – Да я бы сам расколотил весь этот чертов дом, если бы знал, что это заставит тебя остаться со мной подольше! Какой долг, Норт?! Я с первой секунды, как увидел тебя растерянного в том клубе, потерял рассудок. Я выдумал этот долг, чтобы у тебя не было повода уйти! Я держал тебя деньгами, потому что боялся, что нищий мальчик с чистой душой никогда не посмотрит на такого циничного ублюдка, как я, просто так!

Комната снова погрузилась в тишину, прерываемую лишь прерывистым дыханием двоих. Норт смотрел на запрокинутое лицо Джохана, на болезненную складку между его бровями, на умоляющий взгляд. Тьма депрессии внутри него зашевелилась, давая трещину под напором этой разрушительной, пугающей, но абсолютно искренней правды.

– А когда ты ударился головой... – Джохан потянулся к лицу Норта, дрожащими пальцами коснулся бледной щеки, словно боясь, что тот исчезнет, – когда врач сказал, что ты ничего не помнишь... Норт, я испугался. Если бы я сказал тебе правду, ты бы снова вспомнил ту аварию. Ты бы вспомнил кровь, потерю, свой страх и снова сбежал бы. Я воспользовался твоей амнезией, потому что я эгоист. Потому что я хотел подарить тебе жизнь без боли. Я хотел, чтобы ты просыпался счастливым, не зная, что такое траур.

– И ты заставил меня родить детей, – Норт сглотнул горький ком. – Чтобы привязать меня окончательно?

– Нет. Чтобы исцелить тебя, – Джохан поднялся с колен. Движения его были резкими, решительными. – И я докажу тебе это прямо сейчас.

Он развернулся и стремительно вышел из спальни. Норт остался сидеть в оцепенении, прислушиваясь к звукам в коридоре. Сердце колотилось в груди испуганной птицей.

Спустя минуту Джохан вернулся. На его руках, завернутые в тонкие шелковые пледы, спали двое младенцев. Мальчик и девочка. Они были такими крошечными, такими беззащитными в мощных руках своего отца.

– Что ты делаешь?.. – в панике прошептал Норт, инстинктивно вжимаясь спиной в оконную раму. – Джохан, не надо. Унеси их. Я же просил...

– Нет, Норт. Хватит прятаться, – Джохан подошел к подоконнику вплотную и опустился на край матраса рядом. – Посмотри на них. Просто посмотри.

Малышка почувствовала движение, тихо захныкала во сне и зашевелила крошечными пальчиками, выбираясь из складок пледа. Мальчик лишь крепче зажмурился, смешно наморщив носик — точь-в-точь как делал сам Норт, когда пытался скрыть смущение.

– Это не замена, Норт, – мягко, но настойчиво произнес Джохан, глядя прямо в глаза юноше. – Наш первый малыш... я никогда его не забуду. Я сам похоронил его прах в семейном склепе, пока ты был в бегах. Я оплакал его сотни раз. Но эти двое — они живые. Они не виноваты в том, как всё началось. Они не виноваты в моей лжи. В их жилах течет твоя кровь, Норт. Они росли под твоим сердцем, они слышали твой голос девять месяцев.

Джохан осторожно, не обращая внимания на немой протест в глазах Норта, переложил девочку ему на колени.

Холодное тело Норта обожгло теплом маленького существа. Он замер, боясь пошевелиться, боясь даже вздохнуть. Крошечная ручка дочери, слепо блуждая в воздухе, наткнулась на палец Норта и инстинктивно, крепко ухватилась за него.

Этот жест — крошечный, невинный захват слабеньких пальчиков — словно сдернул последнюю чеку с гранаты, застрявшей в груди Норта.

Плотный, ледяной панцирь, сковывавший его последние недели, раскололся с оглушительным внутренним грохотом. Из горла Норта вырвался рваный, мучительный всхлип. Он опустил глаза на личико дочери, потом перевел взгляд на сына, сладко сопящего на руках у Джохана.

– Боже... – прошептал Норт, и первые горячие слезы брызнули из его глаз, капая на шелковое одеяльце. – Что я делаю... что я с вами делаю...

Он не выдержал. Наклонившись, Норт прижал теплый комочек к своей груди, вдыхая сладковатый молочный запах младенца, запах новой жизни, которую он так отчаянно пытался отвергнуть из-за собственного чувства вины. Слезы текли ручьем, омывая его бледные щеки, смывая застарелый ужас больничной палаты, страх быть ненужным, холод нищеты и удушливый яд депрессии.

Джохан бережно положил сына рядом с сестрой на колени Норта и обнял их всех вместе — своих детей и своего сломанного, плачущего мальчика.

– Прости меня... прости, мой маленький, – шептал Джохан, покрывая поцелуями мокрые виски Норта, его дрожащие губы, влажные ресницы. – Я виноват во всем. Но я клянусь тебе жизнью этих детей: я никогда больше не посмею обмануть тебя. Хочешь уйти? Я отдам тебе всё. Я перепишу на тебя половину холдинга, куплю дом в любой точке мира и позволю видеться с ними, когда захочешь. Только живи. Не угасай, умоляю тебя.

Норт качал головой, не в силах вымолвить ни слова от рыданий. Он чувствовал биение трех сердец рядом со своим — сильного, безумного сердца Джохана и двух крошечных, доверчивых пульсов их общих детей.

Уйти? Куда он мог уйти от этой всепоглощающей, темной, но такой необходимой ему любви? Джохан был монстром, сотворившим для него золотую клетку, но он же был единственным человеком на земле, готовым сжечь весь мир дотла ради его улыбки.

***

Спустя два часа дети, сытые и убаюканные, мирно спали в своих кроватках в детской. В доме наконец-то воцарился не мертвый, а целительный, глубокий покой.

Норт стоял посреди полутемной спальни. Слезы высохли, оставив на лице чувство щемящей усталости, но взгляд его прояснился. Дышать стало легче. Тяжесть в груди превратилась в тихую, светлую грусть по тому, что было утрачено, и робкую надежду на то, что родилось вновь.

Джохан стоял возле распахнутого шкафа. В его руках был тот самый черный бархатный футляр, который Норт помнил слишком хорошо.

Мужчина подошел ближе и протянул его Норту.

– Что это? – тихо спросил юноша.

– Это твой выбор, – Джохан открыл крышку.

Внутри лежало то самое белье — тончайшее черно-алое кружево, символ его беспамятства, символ той ночи, когда зародились их близнецы. Рядом с ним покоился кружевной чокер с серебряным кольцом. Но поверх кружева лежал еще один предмет: темно-синий паспорт Норта, чековая книжка с открытым счетом и ключи от машины.

– Если ты хочешь уйти, Норт — возьми документы. Машина внизу, счет полностью в твоем распоряжении. Ни один человек из моей охраны не посмеет тебя остановить. Я отпускаю тебя. По-настоящему.

Норт затаил дыхание, глядя на щедрый, разрушительный для самого Джохана дар. Он видел, как белеют костяшки пальцев мужчины, сжимающего футляр, как бьется жилка на его шее. Джохан отдавал ему контроль, отдавал свою власть, добровольно рискуя потерять всё.

Норт медленно поднял руку. Его тонкие пальцы скользнули по холодному паспорту, задержались на ключе... а затем решительно сдвинули их в сторону, коснувшись мягкой, шершавой ткани алого кружева.

Джохан шумно выдохнул, его зрачки расширились.

– Норт?..

– Помоги мне надеть это, – едва слышно произнес Норт, глядя прямо в горящие глаза мужчины. – Но на этот раз... я помню всё, Джохан. Я помню каждую твою ложь. И каждый твой поцелуй.

Воздух в комнате словно вспыхнул.

Джохан выронил футляр на пол. Паспорт и ключи глухо стукнулись о паркет, но ни один из них даже не взглянул вниз. Сильные руки мужчины сомкнулись на талии Норта, притягивая его вплотную к своему разгоряченному телу.

– Ты уверен? – хрипло спросил Джохан, и в его голосе слышалась мольба грешника перед вратами рая. – Если ты останешься этой ночью, Норт... я больше никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу. Ни через год, ни через вечность.

– Не отпускай, – прошептал Норт, запрокидывая голову и подставляя шею. – Сделай так, чтобы я забыл всю боль. Заставь меня чувствовать только тебя.

Их поцелуй начался не с жадной страсти, а с медленного, сокрушительного благоговения. Джохан целовал его губы так, словно искупал вину за каждый прожитый врозь день. Бережно, миллиметр за миллиметром, он стянул с Норта домашнюю одежду, заменяя её провокационным черно-алым кружевом, которое сидело на похудевшем теле юноши с пугающим, порочным изяществом.

Когда прохладная кружевная повязка легла на шею Норта, застегнувшись на миниатюрный замочек, Джохан зацепил пальцем серебряное колечко. Он не стал тянуть его грубо — он лишь наклонился и прижался горячими губами к пульсирующей венке под тонким кружевом.

– Мой, – выдохнул мужчина в самую кожу. – Навсегда мой муж. Моя душа.

– Твой... – отозвался Норт судорожным стоном, когда Джохан подхватил его на руки и бережно опустил на шелковое покрывало кровати.

Эта ночь не была похожа ни на одну из прежних. В ней не было обмана амнезии, не было слепого повиновения фальшивой сказке. Это было пламя, в котором они заживо сжигали свое прошлое — разбитую вазу, долг, кровь на мокром асфальте и месяцы разлуки.

Каждое движение Джохана было наполнено неистовым покаянием и безграничной нежностью. Он целовал еще не до конца зажившие следы после родов на животе Норта, осыпал поцелуями внутреннюю сторону бедер, заставляя юношу выгибаться в его руках и сжимать простыни до хруста в пальцах. Норт стонал, задыхаясь от переполнявшего его жара, плакал от наслаждения и сам тянулся навстречу каждому толчку, оплетая ногами сильные бёдра своего пленителя.

Контраст алого кружева на бледной коже кружил голову обоим. Джохан удерживал Норта за серебряное кольцо на шее, направляя его движения, но в этом не было унижения — это была нить, связавшая их души намертво, нерушимый поводок любви, который Норт надел на себя по собственной воле.

Когда перед самым рассветом буря утихла, они лежали, тесно сплетясь телами, слушая, как за окном просыпается Бангкок. Первые лучи солнца окрасили комнату в мягкие золотистые тона.

Норт лежал на плече Джохана, уткнувшись носом в его шею. Одной рукой мужчина бережно поглаживал его гладкую спину, а другой — крепко сжимал его ладонь, переплетая их пальцы.

– Завтра, – тихо произнес Джохан в тишине наступающего утра, – мы поедем в мэрию. Мы распишемся по-настоящему. И ты официально станешь господином этого дома.

Норт приоткрыл глаза. В них больше не было пустоты и ледяного холода. Там плескалась тихая, глубокая нежность, прошедшая через пепел и боль.

– Только если ты пообещаешь мне кое-что, – прошептал Норт, приподнимаясь на локте и глядя на мужа.

– Всё, что угодно.

– Ты сам будешь менять подгузники сыну по ночам, – в уголках губ Норта впервые за долгие месяцы промелькнула слабая, но абсолютно искренняя, озорная улыбка.

Джохан замер на секунду, а затем его лицо озарилось таким чистым, ослепительным счастьем, какого Норт не видел у него никогда. Мужчина рассмеялся — хрипло, облегченно, притянул Норта к себе и накрыл его губы новым, бесконечно нежным поцелуем.

Из детской донесся тихий, требовательный писк проснувшейся дочери. Их новая жизнь, построенная на руинах старой лжи, только начиналась. И на этот раз она была настоящей.